1

— Госпожа Амили! Что вы наделали?! Госпожа Амили!

Она высунула тяжёлую после сна голову из-под серебристого полотна, словно подснежник из-подо льда. Голос служанки доносился очень издалека.

Амили провела рукой по щеке, тщетно разглаживая отпечатавшийся след от рукава: она долго спала, подложив руки под голову. Она еле разлепила веки, чтоб наконец увидеть, куда её выбросило из сонной фантасмагории, и с трудом вспомнила, что красное золото вокруг — убранство заалтарной части главного тавелорского храма.

Амили разглядела отца, и сон окончательно улетучился. Рядом с ним, выражая благостным лицом подобие недоумения, ждал орденец в походном облачении.

Как только Амили пришла в себя, орденец потянулся, чтобы сорвать с неё серебряное полотнище.

Амили ощерилась, вновь завернулась в полотно и откатилась подальше.

— Не дам!

Пожилая служанка рвалась за алтарь, но двое других служителей ордена в чёрных рясах сдерживали её:

— Ни шагу за алтарь, женщина!

— Но госпожа Амили... Прошу, не трогайте её! Это я её отпустила в ночь! Я во всём виновата!..

Отец сделал шаг к дочери, но Амили натурально оскалилась по-звериному и перекатом увильнула от его рук.

Консул украдкой кивнул орденцу, и они набросились с двух сторон.

Орденец вцепился в серебряную ткань на плече и потянул. Амили куснула его за руку, и тот, вскрикнув скорей от ужаса, чем от боли, отшатнулся, прикрывая след от ровных девичьих зубов.

Амили вскочила на ноги и рванула прочь. Пока орденцы держали служанку, она протиснулась мимо них и понеслась через огромный зал собора. В храме всегда было тихо, и любой вдох усиливался высокими сводами сторицей, но теперь всё смешалось в гвалт: крики, топот, проклятья, молитвы. В стенах собора стоял грохот, будто настал напророченный Писанием конец света.

Амили навалилась на тяжёлые двери собора и юркнула в щель, чуть не прищемив конец полотна. Выдернув его, затворила дверь перед самым носом преследователей и, пока те вышибали препятствие, сбежала вниз по лестнице на площадь.

Занимался рассвет, и на улицы уже выползали люди — на церковную службу перед работой. При виде Амили, несущейся в исподнем с развевающимся за спиной серебряным полотном, мужчины застывали, роняя челюсти, женщины — причитали и ахали.

— Поймать её! — гаркнул отец далеко за её спиной. — Плачу денег! Много!

Теперь люди не просто пялились — потянули к ней жадные руки. Амили увёртывалась и отбивалась, несясь по узким улочкам Тавелора. Она не знала точно, где дом — сюда её с прикрытым лицом вело сопровождение, и она не могла видеть маршрут. Сейчас она бежала бесцельно, лишь бы куда, прочь от отца. Пока её не поймают за волосы или за полотно — она будет бежать.

Амили прытким зайцем плутала по переулкам, запутывая следы и запутываясь сама. Она прижала к губам холодный браслет и замолила о помощи, зная, что ей ничто не ответит...

Вдруг её дёрнули за конец полотна. Амили зарычала и ещё крепче вцепилась в него, закручиваясь как в кокон. Этот кокон подхватили на руки и втащили в тёмное помещение. Амили захлебнулась сладким запахом благовоний и ткнулась в полотно, чтоб не закашляться. Она принялась отбиваться, походя на смешную агрессивную гусеницу.

— Это я, — прошептал голос Кангейла. — Всё в порядке.

Амили размякла в его руках, и он оттащил её в глубь сумрачных помещений. Вокруг вились женщины: посмеивались и с любопытством заглядывали в кокон.

Кангейл подхватил её на руки и понёс по лестнице.

— Господин Кангейл, Леоанна готова, звать? — осведомилась хозяйка, и тут же сама поправилась: — Видимо, у вас «с собой»...

Этажом выше Кангейл занёс Амили в комнатку и запер дверь.

Он опустил кокон на кровать с алыми простынями, и Амили наконец выпуталась — точно бабочка, обратившаяся из куколки. Лицо её раскраснелось; Амили тяжело дышала и непонимающе таращилась на спасителя.

— Простите, что в таком месте, госпожа Амили, — виновато сказал Кангейл. — Пришлось затащить вас в публичный дом.

— Ну, хоть не в качестве работницы, — фыркнула Амили.

Они с Кангейлом смотрели друг на друга, затем коротко, в унисон рассмеялись.

— Что стряслось? — спросил Кангейл, глядя сверху вниз. — Откуда у вас легендарное полотнище Истинно Святого Ордена? Точнее, на вас.

Амили вновь закуталась в полотно. Она отвела взгляд, чтоб Кангейл не видел её слёз.

— Долгая история, — тихо сказала она.

Кангейл присел перед ней на корточки.

— Я не тороплюсь.

— Долгая и сложная, — уточнила Амили.

— Буду писать конспект.

Амили вновь улыбнулась. Слёзы уже катились по щекам, но теперь она не стеснялась.

— Вы сочтёте меня сумасшедшей.

— Вас и так все считают, — пожал плечами Кангейл. Амили заскрипела зубами. — Кроме меня.

Она взглянула удивлённо.

— Вы послали мне за душевным лекарем, — заметила она. — Всё же считаете.

— Ничего подобного, — признался Кангейл. — Меня насторожило ваше телесное состояние: вы не травились — но были отравлены. Прочие лекари ничего не нашли, но вы очевидно нездоровы. Вас закормили бы сушёным барсучьим удом, а это кого угодно с ума сведёт. Или в могилу. Я послал за тем лекарем, который точно найдёт причину. И уж точно не презреет ваши душевные жалобы. Лекарь уже в пути, надо немного подождать.

— Ждать... — Амили бросила взгляд на завешенное алой занавесью окно и вся сжалась, кутаясь в полотно. — За это время меня убьют...

— Кто?

— Мой отец.

Кангейл вскочил.

— Тогда я снесу ему башку.

Амили чуть не завалилась на кровать, на которой сидела.

— Господин Кангейл?!

— Если он тронет вас — он это заслужил.

Амили смотрела на него, и в глубине её девичьего сердца расцветало чувство, которое, очевидно, и описывают красноречивые авторы романов о рыцарях. Если бы не Валко... если бы не их нить... возможно, юный боргер Кангейл даже занял бы место в её сердце, отведённое для единственной любви.

Но ведь нить оборвалась. А вместе с этим оборвалась и жизнь Амили.

— Вы не заслуживаете наказания, которое за этим последует! — Амили разрыдалась. — Вы не достойны портить себе жизнь из-за меня! Я не заслуживаю вашей жертвы!

Кангейл вновь присел перед ней, изумлённый.

— Простите меня, — прошептала она. — Вы замечательный. Вы сейчас мой самый ближайший друг. Мне очень жаль, что я не могу ответить вам теми же чувствами. Я вас... не люблю.

Он приобнял её за плечи и позволил уткнуться ему в плечо.

— Знаете, госпожа Амили... — произнёс Кангейл. — Я тоже вас не люблю.

Амили отстранилась и взглянула на него красными от слёз глазами.

— Не поймите меня неправильно, — сказал он. — Я восхищаюсь вами, вашей силой духа. Вы самая потрясающая девушка, что я видел. Вы напоминаете мою мать — несгибаемую женщину, чью решимость остановит лишь топор палача. Вас трудно любить «по-нормальному» — вы скорей боевой товарищ. Или союзник в мирной жизни, полной предательства и интриг.

— Я-то сильная? — всхлипнула Амили. — Только бегу да терплю свою долю...

— Если мы играем по правилам и не согласны на подлость — то это и есть сила. Не сдаваться и делать что должно. И...

Кангейл взял руку Амили с браслетом в свою. Эта рука была ледяной, и стала такой с тех пор, как «по ту сторону нити» окончилась жизнь.

— ...Давайте держаться вместе?

Амили похлопала глазами.

— Как друзья? О нет, не получится! Где это видано, чтоб между мужчиной и женщиной была дружба? — Она горько рассмеялась. — Да и ходить вечность в невестах мне не дадут.

Амили взглянула на браслет, и сердце её пропустило удар. Если Валко мёртв, узы разорваны? Можно обмануть судьбу, не испытывая любовь, но дружбу?

Она перехватила руку Кангейла так, чтобы по-деловому пожать её.

— Согласны ли вы, господин Кангейл, заключить со мной брачный союз как друг?

Тот опешил. Смутился, поглядел на неё взволнованно.

— В... вы уверены, госпожа Амили? Браки заключаются на небесах. Мы свяжем себя теми узами, которые в нашем положении рвать непросто.

— Уверена, — решительно сказала та. — Небеса допускают всякое, и неужто они не позволят двум друзьям узаконить отношения, раз это единственный способ?

Кангейл тяжело дышал, держа ладонь раскрытой в холодных пальцах Амили.

— Будем жить словно брат с сестрой, — убеждала Амили. — Не стану ждать от вас того, что должен делать супруг, и буду любить вас как подруга, не испытывая ревности к прочим делам сердечным.

Кангейл тяжело сглотнул и наконец произнёс:

— Я... не буду трогать вас и не стану требовать супружеского долга. Клянусь честью рода Кангейлов.

Наконец он смелее коснулся её ладони, и они с Амили пожали руки.

— А теперь вам пора, — улыбнулась Амили. — Вас ждёт некая Леоанна.

***

Амили расправила полотно, полюбовалась, провела рукой напоследок по гладким блестящим нитям. Глаза вновь наполнились слезами, и Амили не стала их сдерживать. Только теперь это была скорбь иного толка: успокоенная, притихшая, не та, что рвёт сердце, а та, что отзывается в нём ноющей тоской.

— Прости-прощай, — произнесла она, глядя на переливы нитей. Так переливались его волосы. Которые сейчас, как и он сам, неизвестно где.

Амили старалась не думать, что сейчас с телом того, кого она любила, любит и продолжит любить, пусть и в формальном браке. Она давно не чувствовала ни тошноты, ни могильного холода; ей больше чудилось, что её поместили в мягкий, чуть пыльный мешок. Наверно, это и есть ощущение наступившего упокоения его души — тёплое, слегка удушающее, но умиротворённое.

Боргер Кангейл вывел Амили под руку из борделя, где они прятались, и повёл к главному собору Ордена. Как и ожидалось, все действительно были там: отец, слуги, служители ордена, ну и зеваки, куда же без них. На предплечье Амили несла сложенное полотно.

С появлением Амили на площади воцарилась тишина. Был слышен каждый её шаг; все взоры были прикованы к ней. Ей очень хотелось опустить глаза, а то и вовсе убежать, но она глубоко вдохнула и лишь выше подняла голову, встречаясь взглядом с отцом.

Медленно, Амили и Кангейл взошли по лестнице храма — к отцу и трём служителям Истинно Святого Ордена.

Отец взметнул руку, чтобы обрушить на Амили тяжёлую ладонь, но Кангейл перехватил его запястье крепкой юношеской рукой.

— Прошу прощения, господин консул, но эта девушка — моя невеста, вот-вот жена. Теперь лишь я имею на неё управу.

Амили с поклоном преподнесла полотно служителям ордена. Те неверящими глазами смотрели на ткань из волос, которая вернулась к ним без насилия и шантажа.

Навсегда расставшись с полотнищем, Амили вернулась к Кангейлу и нащупала его ладонь. Тот крепко сжал её руку в своей.

— Мы хотим обвенчаться тут же. Сейчас, — очаровательно улыбнулся боргер Кадаланда в холодные глаза консула.

2

Не заметить её было нельзя — рослую, крутобокую, с копной волнистых чёрных волос, да ещё и в штанах и рубахе, не в платье. На поясе — крупный меч в ножнах и немаленький кинжал, прям мясницкий тесак. Ростом она была едва ниже «серого зверя», а в плечах и того шире.

Вот и Анти кинула на неё намётанный глаз, едва та вошла в таверну. Вокруг послышались шепотки.

Бабища тут же выхватила её взглядом в ответ и сдвинула густые брови, соединённые «мостиком» из пары тёмных волосков. У обеих был взор заинтересованных хищниц. Анти прекрасно знала такой взгляд; по нему она и ей подобные находят друг друга. А тут в подобии и сомневаться не приходится, нет нужды выпытывать и искать истинную природу за скромной девичьей улыбочкой и женственным платьишком. Анти нравилось рисковать, но порой не хватало такой вот честности.

Уже готовая уйти, Анти решила задержаться. Ещё кружечка не повредит, прежде чем пойти ловить «серого зверя». Не маленький, сам разберётся с тем болтуном. Главное, чтоб не заблудился в городе и нашёл дорогу обратно. Так что самым верным решением будет оставаться на том же месте, чтобы не разминуться. Точно. Отличный план.

За диалогом с самой собой Анти не заметила, как с ней начали диалог уже настоящий. И не кто иной, как...

— Хорошие у тебя ножички.

Бабища подсела к ней, властно заняв пространство минимум на троих не буквально, а одной своей аурой. Голос у неё, как и ожидалось, оказался низкий, грудной. Сама грудь, подхваченная широким кожаным корсетом, мощно выдавалась вперёд.

Анти сделала над собой усилие, чтоб смотреть не на эту грудь. Ну или не только на неё.

— У тебя меч, — подметила она. — Мечи носят воины либо мародёры. Хотя одно не исключает другое.

— Не, эт’ мой. — Бабища с гордостью похлопала огромной ладонью по рукояти. — Купила перед своим первым боем, и он до сих пор со мной.

— Где, за кого сражалась? — полюбопытствовала Анти.

— Да за кого только не сражалась, — отмахнулась новая собеседница. — За Молдреса, вот...

— Молдрес?! — изумилась Анти, чуть не поперхнулась, утёрла губы. — Он вроде, это, поутончённей предпочитает.

— Ты, видать, про Молдреса-младшего, малышка. А я знавала ещё его папашу, Молдреса-старшего. Он хорошо мне платил, даже сделал командиром его отряда.

— Да ну? — Анти подпёрла лицо кулаком и растеклась по нему щекой. — Не слышала про баб-командирш за всю свою жизнь. Одни мужланы, аж зубы сводит.

Бабища извергла грудной хохот.

— Неудивительно, юное созданьице!

Анти окинула бабищу таким взглядом, который говорил: «Да-да, ну-ну», — лучше всяких слов, и отхлебнула из кружки.

— А ты как чего? — спросила собеседница, желая продолжить трёп. — Тож’ сражалась?

— Ага. — Анти повела плечом с деланным равнодушием. — При Гасбюрри.

Бабища среагировала не сразу, будто отрывала что-то в памяти.

— Да ну, брешешь!

— Вот те трезубец. — Анти пьяно описала рукой полукруг.

— Сколько ж тебе сейчас лет? — Бабища позагибала пальцы.

— Ой, всего-то слегка за тридцать. Я ещё в самом соку.

Анти снова повела плечом, уже так, чтоб ворот новой рубахи слегка сполз на плечико, приоткрывая ключицу, и, при желании, в этот ворот можно было заглянуть. Узор из чёрточек шальной змейкой опоясывал плечевой сустав и сползал под рубашку, к груди.

Бабища жадно проследила за ним. Анти расценила взгляд как ответ на свой вызов.

И оказалась права.

***

Не глядя швырнув мешочек денег хозяину таверны, бабища втащила Анти, скрипя ступенями, на второй этаж и втолкнула в тесную комнатушку. Захлопнув дверь ногой, бабища втиснула Анти в стенку и принялась выдёргивать из штанов её заправленную рубаху.

Анти извивалась под могучими руками и утопала лицом в необъятной груди. Руки теребили чужой корсет, пытаясь ослабить завязки.

Бабища рванула рубаху через голову Анти, буквально вытряхивая ту из одежды. Холодок заставил соски затвердеть; Анти слегка приподняла свою грудь предплечьями, обманчиво делая ту объёмнее и желаннее.

Звякнула застёжка пояса Анти, и он вместе с кинжалами рухнул на пол. Бабища грубо упёрла колено Анти в промежность, и та стала неистово об него тереться.

Внезапно одна огромная рука стиснула Анти горло, а другая — выхватила тесак. Лезвие проткнуло кожу у самой ключицы и поползло полукругом вниз, к рёбрам, ведомое жёсткой рукой. Анти взвыла от боли и отчаянно задёргалась, когда сквозь пьяное марево осознала, что к чему.

Вот, кто действительно пришёл её свежевать.

3

Бабища приложила Анти затылком об стену.

— Молчи, — по-медвежьи прорычала она, остановив руку с тесаком, вогнанным Анти под кожу.

Сдавленное горло всё равно не смогло бы издать ни звука. Только ноги конвульсивно стучали по полу.

Бабища подняла её за шею выше, протащив спиной по стене, но Анти продолжила колотить пятками в стену. Бандитка занервничала, заозиралась, будто её вот-вот поймают с поличным.

Лицо Анти уже запунцовело. Она из последних сил закусила губу и закрутилась всем телом так, чтобы нож повредил поверхность кожи, делая бесполезной вышрамированную на ней карту.

— Не смей! — рявкнула бабища, наплевав на осторожность.

Она выдернула окровавленный тесак из тела Анти и с ужасом уставилась на рану поперёк её груди. Анти хватило сил коварно улыбнуться прокушенной губой и плюнуть кровью бандитке в лицо.

Та попыталась протереть глаза рукой с тесаком, но лишь больше размазала кровь.

Анти поддела носком одного сапога другой и сбросила с ноги. Нашарила на полу рукоять своего кинжала босой ногой и попыталась захватить её пальцами, продолжая плеваться кровью, чтоб временно ослепить врага.

Наконец Анти выдернула кинжал из ножен, размахнулась ногой и всадила кинжал бабище в живот, прямо под корсет, на пол-лезвия.

Бабища охнула, разжала пальцы и отступила, хватаясь за торчащий из живота кинжал. Анти рухнула на пол и тут же выхватила второй кинжал — уже в руку.

Бабища слепо махнула тесаком; Анти пригнулась, нырнула совсем близко к ней и вытащила меч из её ножен. Откатилась к двери, выставила меч в защитном жесте, а остриём кинжала ткнула себе между грудей.

— Двинешься — себя порежу, — прорычала Анти, когда бабища наконец протёрла глаза и посмотрела на неё сквозь кровавую «маску», — и ни черта тебе не достанется.

Бабища выкинула к ней руку, и Анти разрезала себя вдоль от груди к пупку. Она оскалилась от боли; по коже струился пот вперемешку с кровью.

— Не делай этого! — взмолилась бабища. Едва ли на колени не встала.

— Чего именно? — усмехнулась Анти, и в глазах пробежал безумный блеск. Она провела кинжалом по телу вновь, оставляя рану крест-накрест. — Этого?

— Да! — заорала бабища. — Прекрати!

— А волшебное слово?

Бандитка швырнула тесак на пол и действительно рухнула на колени, держась за кровоточащий живот.

— П... пожалуйста! — Она выглядела растерянной и даже какой-то жалкой. Будто не она только что орудовала тесаком.

— Серьёзно? — недоумённо спросила Анти, выгнув несуществующую бровь. — Ты так легко сдалась?

— Да не сдалось мне тебя свежевать, чёрт возьми! — вдруг грудной голос бабищи надломился, межбровный «мостик» сложился домиком. На глаза навернулись слёзы. — Это задание графа, будь он проклят...

— Графа? — Анти подобралась.

Она ждала, что бабища ответит, но та стремительно бледнела. Анти перевела взгляд на её рану и спохватилась:

— Тьфу, я думала, жир смягчит удар!

Брови бабищи резко сломались обратно, образуя злой угол, и она прорычала:

— Что-что ты думала?..

И тут же охнула и повалилась набок.

— Дура я... — стонала бандитка. Голос её слабел. — Вот дура... Просто неудачница... Вот и поплатилась...

Анти поднялась на ноги и пнула тесак подальше, чтобы бабища не смогла дотянуться, если вдруг притворяется.

— Хм-м, — задумчиво протянула Анти, — а я ведь могла бы тебя спасти.

— Ч...то?.. — хрипло переспросила соперница.

Анти просунула руку в штаны и извлекла из одного ей ведомого кармана крошечный пузырёк.

— Ох-ох, — посетовала она, рассматривая пузырёк на просвет, — мало совсем осталось!

— Ч...то... это?.. — Бабища прищурила мутные глаза.

— Лекарство. Чудесным образом заживит самые страшные раны. Могла бы поделиться, но...

— Прошу! — взмолилась бабища, хватая Анти за ногу без сапога. — Спаси меня!

— М-да? С чего мне спасать мерзавку, которая хотела меня разделать?

— Это всё... граф... — Бабища заскрипела зубами. — У меня... не было... выбора...

— Да-да. Просто хотела лёгких денег. Знаю я таких... по себе.

Анти зубами откупорила пузырёк, капнула на палец густую прозрачную жидкость и аккуратно провела по крестовидной ране. Кровь тут же перестала течь и на глазах начала сворачиваться.

Бабища глядела на это чудо отчаянными глазами.

— Дай... умоляю...

— Угу, — буркнула Анти и второй каплей смазала не доведённую до конца рану от тесака. — Назови хоть одну причину, чтоб я тебе помогла.

Глядя, как сворачиваются раны, Анти вдруг вспомнила Бертада. Он мог заращивать раны безо всяких там жидкостей. «Серый зверь», дьявол его дери! Это ж надо было не допетрить с самого начала! Интересно, когда он вернётся? Или сбежал с концами?..

— Я... — словно прочтя её мысли, вдруг прохрипела бабища. — ...Знаю, где твой спутник.

— А? — изобразила равнодушие Анти. — Какой спутник, ты о чём? Я тут одна только.

— Да ну, не ври... Седоволосый... с мечом... Видела я вас с ним... гха... у портного... и как сюда шли... Я ж за тобой следила...

Отпираться было бессмысленно.

— Ну знаешь ты, где он, и чё? Мож’, я тоже знаю?

— И ты... не хочешь... его спасти?

— В смысле?

— В коромысле. — Бабища сплюнула кровью. — Он в опасности... если жив...

Анти затрясло. Она резко села к бабище и вырвала кинжал из её живота.

— Гха! — рявкнула та. — Что ты де...

Анти щедро полила рану полупрозрачной жидкостью, и бабища в считанные секунды пришла в себя. Задышала ровно, изумлённо ощупала подзатянувшуюся рану и даже смогла сесть. Кровь к лицу ещё не прилила, но смертная муть из глаз исчезла.

— Рассказывай, — велела Анти и наставила на неё меч. — И только вздумай мне солгать.

4

— Ну? — назвав своё имя, бабища удивилась, что Анти не отреагировала.

— Что? — удивилась она в ответ.

— Чё не смеёшься?

— Над чем?

Анти обвела её выразительным взглядом. Она была без корсета, рубаху завязала под грудью, обнажая живот, на котором постепенно срасталась рана.

— Да не изображай ты. Давай, смейся!

— Да чёрт подери, над чем?!

— Над моим... именем.

— Имя как имя, — пожала плечами Анти и покатала её имя на языке: — Кла-рис-са. Конечно, если тебе не нравится, всегда можешь сменить.

— Мне нравится! Просто... это смешно. Такое женственное имя и такая... такая... корова!

— Да брось ты. Людям всегда будет что-то не нравиться, будь ты хоть принцессой. Да и, знаешь, такие принцессы бывают, упаси Триединый, просто им в глаза это не скажут.

— Легко тебе говорить, доска-два-соска, — прорычала Кларисса.

— Э, без хамства! — Анти продемонстрировала пузырёк. — Я, ващет’, шкуру твою спасла, так что повежливей. Пусть я и не принцесса.

Анти насупленно завозилась с поясом с кинжалами, дабы не смотреть на Клариссу.

— Лан’, прости, — прогудела та.

— Скажи лучше, как ты вообще с графом этим связалась.

— Нанял он меня.

— Это понятно, никто тут благотворительностью не занимается. Что он тебе обещал? Он же скупая сволочь.

— Место в армии. Сказал, проявлю себя как воин — возьмёт.

— Воин? А я думала, мясник...

— Не спорь! Пересказываю как есть! Мне просто... безумно хотелось место в военном отряде. Бе-зум-но. Это моя мечта.

Анти слишком откровенно усмехнулась, и Кларисса вспылила.

— Все мечтают по-разному! Не знаю уж, о чём мечтаешь ты, воровка-авантюристка, но мне хотелось сражаться на передовой наравне с самыми сильными мужчинами и добыть боевой славы! Вернуться в отчий дом прославленным воином и кинуть свои победы к ногам мужчин моей семьи! Чтоб не думали, что вырастили Кларочку-дурочку! Я буду зваться леди Кларисса фан Пательштайн, рыцарь с земли Вьанд!

Анти долго хлопала глазами под напором пылких речей недавней врагини.

— Ого, — наконец выдала она.

— Что «ого»? — напустилась леди Кларисса фан Пательштайн. — В итоге моя семья разорилась мне на экипировку и обучение, а теперь я... здесь! Гоняюсь за ушлой воровкой по приказу омерзительного графа, чей род по древности моему в подмётки не годится!

— Да что стряслось-то? С твоими... хм... данными ты вполне могла бы стать хорошим бойцом. Для тебя двуручник поди как зубочистка.

— Мои данные, — Кларисса проскрипела зубами, — в основном приглянулись военачальникам и сослуживцам совсем с иной стороны. Меня брали в отряды, лишь чтоб под боком была баба, которую можно пользовать.

— Тебя-то? Пусть попробовали бы, — хмыкнула Анти. — Будь я средним таким мужиком, на тебя б не попёрла.

На пышных чёрных ресницах Клариссы появились росинки слёз.

— Так потому я не прижилась ни в одной армии. Била в мясо поганые рожи за то, что лезут мне под нагрудник. Да и вообще, куда ни пойди — везде так: в лицо смеются, обзывают башней на ножках да самкой зубра, а за спиной болтают, как хотят и в каких позах.

Анти сочувственно вздохнула и похлопала Клариссу по плечу, сокращая дистанцию.

— Можно было косить под парня, — поучительно сказала она.

Кларисса развела руками, выпятив грудь.

— Совет свой себе посоветуй!

— Я так и делала.

— С твоими-то «прыщиками» — ещё бы!

— Да хватит уже! — прорычала Анти. — Сама знаешь, что внешность не выбирают.

Кларисса перевела дух и продолжила невесёлую исповедь:

— Короче, заканчивала я вечно в штрафных отрядах, родня меня выкупала, и всё по новой... пока я чуть их не разорила. Ну отец и сказал, что с него хватит, и стал подыскивать жениха. За мою вспыльчивость меня уже прозвали бешеной зубрихой, и никто не хотел меня брать больше ни в армию, ни в жёны.

— Хм-м, и ты в конце концов подалась в вольные наёмницы? — даже не предположила, а совершенно точно определила Анти, и Кларисса лишь подтвердила это кивком. — Да ты ж заметная слишком, и методы у тебя прямолинейные.

— Но ты же повелась, — не без гордости ухмыльнулась Кларисса.

Анти зарделась: то ли оттого, что наёмница графа хорошо угадала её пристрастия, то ли оттого, что той, при всей неуклюжести, удалось так легко обвести её, опытную авантюристку, вокруг пальца.

— Тебе просто повезло. Ты застала меня пьяной и... кхем... в период длительного воздержания. В любом другом случае я б пырнула тебя ещё в зале и свалила с твоим оружием.

— В период... чего-о-о?! — Кларисса откатилась набок, зашипела от боли: полузатянутая рана всё ещё саднила. — Ты правда думала, что я... я...

— А что, нет?! — Анти чуть не упала. — Ты... ты ж меня...

— Раздевала? Да, чтоб срезать карту!

— Ты даже не?..

— Ни в коем разе! — Кларисса поморщилась, но как-то не очень уверенно. — Прости, но... я всегда была по мужчинам.

— Тем самым, что лезут тебе под нагрудник и называют зубрихой и башней на ножках? — нахмурилась Анти. После признания Клариссы ей стало будто бы неуютно.

Кларисса выпустила носом воздух и отвернулась.

— Ну... твоё право, — вздохнула Анти и поднялась с пола. — Что ж, мы более-менее оклемались, визит в ублиет не ждёт. Говоришь, знаешь, как тюремный замок устроен?

— Предполагаю, так же, как в других городах, — подтвердила Кларисса, развязала рубаху и принялась закреплять корсет. — Однажды я устраивалась в стражу, хоть и продержалась меньше седмицы, но крепость худо-бедно запомнила.

Анти поправила пояс с кинжалами, закинула на спину наполовину оскудевший мешок, звякнувший церковной утварью о сундучок. К счастью, Кларисса либо о нём не знает, либо выжидает момент. В любом случае, свой мешок Анти и до этого не отпускала, и дальше терять из поля зрения не собирается.

— Пойдём горло промочим? — предложила Анти. — И сообразим план.

5

— Девчонки, у вас всё хорошо? — спросил трактирщик, когда те спустились. — Стуки какие-то сверху слышал...

— Всё в порядке, — очаровательно, как ей казалось, улыбнулась Анти и протянула чуть больше монет, чем стоила выпивка, покупая у трактирщика равнодушие к их делам. — Подай-ка нам выпить.

— Слышала, от алкоголя раны хуже затягиваются, — прогудела Кларисса.

— Можешь пожертвовать свою дозу мне! — захихикала Анти.

— Эй, зубриха, — окликнул кто-то, — не маловаты ли у тебя ножички?

Кларисса резко развернулась, с обеими ладонями на рукоятях тесака и меча.

— Кто это вякнул?! — пробасила она.

— Брось, Клар, остынь, — прошипела Анти, повисая на её предплечье как на дубовом суку. — Есть дела поважней.

Другой голос подхватил несмешную шутку:

— Небось она использует их, когда они в ножнах. А то они во-он какие большие нужны, чтоб не утонуть в необъятном межножье, ах-ха-ха-ха!

— Кто, я спрашиваю, это вякнул?! — рявкнула Кларисса, пытаясь выхватить меч. Анти грузом оттягивала её руку, не давая обнажить клинок. — Я... — Она дёргала меч, но Анти отчаянно сопротивлялась. — ...Леди... Кларисса... фан... Пательштайн... будущий... рыцарь...

— А стуки те наверху-то, — вставил кто-то третий, — так это они там друг дружку... того!

— Красавицы, может, к вам присоединиться?

Поняв, что Анти не отцепится, Кларисса отпустила меч и рванула из ножен тесак. Тот описал широкую дугу и врезался в открывшуюся дверь. Лезвие вошло в дерево как нож в масло.

— Ой-ёй... — стоящий на пороге священник протёр вспотевшую лысину, с благоговейным ужасом взглянув на здоровенный тесак, замерший у самого его лица. — Спаси и сохрани. — Он сотворил трезубое знамение.

Шутники тут же заткнулись. Кларисса раздражённо вырвала тесак из деревяшки и спрятала в ножны.

— Простите, святой отец, — пробасила она.

— Вот из-за такого я и брезгую тавернами, — процедил священник, но тем не менее вошёл, приподнимая полы рясы, как будто ступал по слякоти.

Мелкие въедливые глазки священника тут же вперились в Анти. Он близоруко сощурился на неё, поглядел на Клариссу, опять на Анти, вновь на Клариссу и поводил скрюченным хворью пальцем между девушками:

— Мне сказали, в городе объявились двое паломников с дарами — женщина и рослый мужчина. Так вот вы где. Стража известила о вашем визите, и наша церковь распахнула для вас свои двери. Почему не зашли сразу в дом божий, а отправились в сие гнусное место? 

Анти недоумённо хлопала глазами, пока не вспомнила о своём мешке сокровищ.

— А-а-а, точно! Вы... это... благодарю, что напомнили, святой отец! Мы собирались зайти! Только... с дороги, вот, горло промочить охота, жажда мучает, понимаете?

Церковник выжидающе смотрел на Анти.

— Что? Зайдём, как только переведём дух.

— Вы в городе уже несколько часов, а обещанных даров всё нет. — Священник говорил тихо и даже ласково, но Анти слишком хорошо знала людей, чтоб ожидать от этого тона самого худшего. — Да и не выглядите вы как паломники.

— Почему же? Разве добрый паломник не может на пути к богу завернуть в забегаловку?

Пропустив трёп Анти мимо ушей, священник повернулся к Клариссе и вперился масляными глазками в её грудь.

— Клянусь господом Триединым, вы пришли в город с мужчиной. Он что, оказался женщиной?

— Э-э? — низко протянула Кларисса и упёрла руки в бока. — Вы это о чё...

Анти пнула Клариссу в голень.

— Да женщина это была, вот эта самая! — Анти похлопала Клариссу по плечу. — Мы — паломники из... издалека! Моя спутница просто слишком... габаритная, и стража небось спутала её с мужчиной. Такое не в первый раз!

Кларисса выпустила носом пар под стать разъярённому зубру.

Анти чувствовала на себе взгляды всей таверны. Ей с трудом удалось убедить тутошний люд, что она не имеет никакого отношения к «серому зверю». Не хватало вызвать ещё больше подозрений и закончить вместе с ним в ублиете. Так ей точно не видать хорошей выручки.

— В таком случае примите наше приглашение и проследуйте с нами в дом божий, — елейно улыбнулся священник.

— Момент! — Анти внушительно подняла указательный палец, взяла кружку у как раз подоспевшего трактирщика и медленно, с расстановкой сделала несколько глотков. В это время в её голове носились идеи, как отсюда выбраться. Желательно — с Клариссой. Не выйдет — хотя б одной.

— Триединый с вами, — маслянисто улыбнулся священник, — не будем терять время. Вы просто отдадите святые дары прямо сейчас.

Он шагнул вперёд и схватил за лямку заветный мешок Анти. Та поперхнулась напитком.

— Эй! — Она вцепилась в мешок как кошка в дерево. От лица отлила краска, в глазах мелькнул слишком очевидный испуг.

Тут Кларисса сцапала священника за плечо и отодвинула от Анти.

— Да идём мы, идём.

6

— Помилуй, Триединый, душу мою грешную, — пробормотал Тэуш, воровато огляделся, запустил руку в ящичек для церковных пожертвований, выскреб пару монет и пригрел в краденом кошельке.

Поначалу он радовался тому, что хотя б не разделил судьбу с «серым зверем». Спустя время — уже возмущённо думал, что стража могла бы быть с ним пообходительней за такой «подгон». Теперь же — что и вовсе заслужил достойной награды и звание почётного жителя города, а то и Туксонии, за освобождение триединской земли от бесноватого язычника, наводящего ужас на цивилизованный мир.

О нет, об этом лучше помалкивать. Весь город благодаря длинному языку Тэуша знает, что он убил «серого зверя» ядом, а если так, то кто прохлаждается в этом... как его... туалете?.. У Тэуша всё зудело от невозможности щегольнуть новой историей аж до чесотки на языке. Лучше сдержаться, чтобы на языке не затянулась шипастая петля.

Тэуш собрался было линять из божьего дома, но зачем-то обернулся. Со всех образов на него укоризненно глядели святые во главе с божематерью. Поддавшись невесть откуда взявшемуся порыву, Тэуш остановится, повернулся лицом к амвону и сделал несколько шагов в главную часть храма.

«Раз уж я так люблю рассказывать, — подумал он, двигаясь под расписным сводом вглубь, — не лучше ли тогда исповедаться?»

Здравая мысль придала Тэушу сил. Он даже вскинул голову, расправил плечи и смело взглянул в печальные глаза на образах.

Слабые люди тоже имеют право на счастье. Тэуш бы не пошёл на все свои деяния, если бы мир позволил ему вовремя выгрести из своей ямы и проявить себя. Но он был рождён там, где ремесло веками передавалось по наследству, и никак не мог бы удержать семейное дело неуклюжими руками. Кому дозволено его за это судить? Лишь Триединому!

Больное сердце наполнилось решимостью, и Тэуш пообещал себе, что вернёт украденные из жертвенного ящичка монетки. А потом подаст на паперти нищему, которого сам только что обокрал, пока тот прикорнул. Тэуш ощутил почти благоговение перед убогим человеком — примером истинного смирения. Решено! После отпущения грехов умрёт старый Тэуш — трус, пройдоха и пустобрёх, — и родится новый Тэуш, исполненный кротости и послушания.

Тэуш так расчувствовался, что прослезился от возвышенного счастья. Ноги сами несли его в исповедальню, и, на его счастье, туда не было очереди.

Лишь у самой комнатки он понял, почему — священник отсутствовал. В церкви нынче было пустынно, и сейчас Тэуш вообще остался единственным посетителем. Эх, любой благородный порыв всегда накрывается деревянной кадушкой! Ну и пожалуйста, ну и не надо!

Тэуш нервно побряцал монетами в кошельке, приходя к выводу, что сидеть в таверне было бы куда приятнее и полезнее для души и тела, нежели тратить время среди золота и крашеных дощечек, окутанных тяжёлым приторным запахом курящихся благовоний.

«Я пытался прийти к богу! — мысленно сказал Тэуш божематери, вскинув голову к её лику. — Сама видела, не свезло!»

В пламени церковных свеч глаза святой девы сверкнули будто бы с осуждением и вызовом.

«Давай так! — Тэуш вызывающе уставился в ответ. — Я сейчас помолюсь за то, в чём нуждаюсь, — и посмотрим, перепадёт мне что от вашего бога».

7

Выйдя из церкви, Тэуш заметил, что одноногий попрошайка, которого он обчистил, всё ещё спит. Тэуш едва сдержал желание пнуть его прочь с паперти. Жалкий человек, прожигатель жизни, не нашедший в себе силы духа даже стать вором!

Будить его Тэуш не стал, но и возвращать украденную милостыню, как обещал себе мгновениями ранее, не стал. Наоборот, наклонился зачерпнуть оставшиеся монетки, которые не взял в первый раз, чтоб не привлечь к себе внимание.

Нищий проснулся, вылез из-под груды тряпья и схватил грязными руками Тэуша за запястье, когда его пальцы уже ощупывали донышко треснутой миски.

— Храни тебя Триединый, добрый человек! Да воздастся тебе за помощь неимущему!

«Он решил, что я ему подаю. Вот тупица!» — Тэуш заскрежетал зубами и монет не выпустил.

— Благословит тебя господь, — елейно улыбнулся он, надеясь, что нищий отцепится и удастся поскорей унести его денежки.

Однако попрошайка цепко держал его за пухлую руку костлявыми пальцами, словно смерть своего нового подопечного, которого пора сопроводить в Преисподнюю.

— Эй? — Тэуш подёргал руку. — Пусти!

Он встретился взглядом с нищим: тот пронзительно глядел чёрными зрачками ослепительно-белых глаз на чумазом до черноты лице, будто видел Тэуша насквозь.

— Да Триединый с тобой! — рявкнул Тэуш и вырвал руку из грязных костлявых пальцев.

— Ах ты, вор поганый!.. — раздалось ему вслед.

Зная, что калека его не догонит, Тэуш всё равно ускорил шаг, чтобы побыстрее скрыться в проулках. Если нищий станет слишком громко орать, на Тэуша обратят ненужное внимание. Вот привязался! Лучше бы шёл работать или воровать сам!..

Тэуш вырулил из-за угла и врезался лицом во что-то жёсткое до хруста носа. Тот же предмет дал ему сперва по одной щеке, затем по другой; Тэуша закружило, и он стал падать. Ухватившись за первое, что подвернулось под руку, он попытался удержать равновесие. Раздался треск ткани, Тэуш всё-таки рухнул, и сверху на него просыпались твёрдые предметы: огрело по пострадавшему носу чем-то тяжёлым и плоским, а следом припорошило мелкими металлическими предметами.

Едва открыв глаза, Тэуш увидел — золото! Груда золотых нательных трезубцев, большое трезубие с силуэтом Великого Пророка, инкрустированное драгоценностями, подсвечники, образа...

Не веря своей удаче, Тэуш не глядя сгрёб первое, что увидел, и бросился наутёк.

— Шкатулка! — заорал женский голос, и цепкая рука порвала на нём штаны, пока он улепётывал. — Только не её, чёрт тебя подери!

Тэуш закатился куда-то в подворотню и, роняя на ходу трезубцы и не возвращаясь за ними, побежал куда ноги ведут, лишь бы унести хоть что-то, а там разберётся.

8

— Шкатулка! Только не её, чёрт тебя подери!

Анти едва успела понять, что произошло: тот толстячок-брехун вывалился из ниоткуда, разорвал её походный мешок и среди прочих ценностей сгрёб заветный сундучок. Она успела лишь оставить дыру за его заднице, ухватив его за штаны, но сундучка это не вернёт.

Анти попыталась вскочить и рвануть следом, но боль в щиколотке повалила её обратно. Она в ярости заколотила по мостовой.

— О-о-о, там, должно быть, святые мощи! — сокрушался священник, хватаясь за голову. — Самое ценное среди даров!

— Мощи, да, мощи... — процедила Анти, ненавидя себя за бессилие.

Она подняла голову и увидела взгляд Клариссы. Та точно видела сундучок, и что подумала — неизвестно.

— Я верну, — вызвалась Кларисса, похлопав ладонью по навершию меча. — Как ходить сможешь — встретимся в той таверне!

— Да-да, — пробурчала Анти. На глазах её аж слёзы выступили. — Сцапаешь сундучок — поминай как звали.

Она вновь попробовала встать, но в голове взорвались разноцветные звёзды. Анти рухнула на мостовую и стукнулась затылком, погружаясь в небытие. Когда она очнулась через несколько мгновений, над ней хлопотал священник: возился с её штанами, ослаблял шнуровку на рубахе, чтоб было легче дышать.

Посреди боли, обиды и разочарования Анти чуть не поддалась приятному ощущению от чьей-то заботы. С ней это случается так редко, что впору вконец утерять веру в человечность себе подобных. А тут этот лысоватый старичок, служитель божий, готов помочь даже такой воровке-мошеннице, как она...

Нега развеялась, когда Анти явственно ощутила, как руки священника мнут её грудь, а его колено трёт ей промежность. Он навис над её лицом — старый, в следах от оспы, с гниющими зубами, с зарождающимся в уголке глаза бельмом, — и дыхнул ей в губы тухлым дыханием. Он высунул рыхлый язык и сочно лизнул Анти в щёку, оставляя на ней липкую слизь.

Анти бы вытошнило ему в лицо, будь это в первый раз. Увы, некоторым таким подобиям человека удавалось довести дело до конца. Но не сейчас!

Анти харкнула ему в лицо. Священник откинул голову, но от плевка не увернулся. Однако это лишь раззадорило его извращённый мозг. Заливая лицо Анти слюной, он врезался своим лбом в её.

На миг Анти вновь потеряла сознание, и, когда очнулась во второй раз, священник уже вязал ей запястья поясом своей рясы. Его нательный трезубец качался и стукал Анти то по лбу, то по носу, то по губам.

Затылок Анти раскалывался, по её ощущениям, словно яичная скорлупа. В голове нарастали взрывы — один за другим они оглушали её, как когда-то при Гасбюрри. В носу она почувствовала кисло-солёный запах, а затем из носа брызнула кровь.

...Вместо лица священника она увидела лицо своего сослуживца. В скошенном набок, пробитом шлеме он тащил Анти прочь из Преисподней, в которую превратил поле боя чёрный горючий порошок.

«Держись, парень, — бормотал он ей. Под его носом и у ушей тоже запеклась кровь. — Скоро мы с тобой выгребем...»

Они доползли до спасительной траншеи и скатились в неё, оказываясь в гулкой земляной тишине и почти в безопасности.

Анти хотела что-то сказать — не смогла: её вырвало, в основном кровью. Помятый нагрудник давил в солнечное сплетение.

«Воздух нужен, — говорил её приятель, трясущимися, вялыми пальцами расстёгивая на ней доспех. — Да не сопротивляйся, дурак!»

Анти вцепилась ему в запястье слабой рукой так, что тот вскрикнул от боли, и замычала.

«Сдохнуть хочешь, зато как воин?! Чтоб твой дядя совсем умом тронулся без наследника?! Придурок! — ругался тот. — Спасаться надо, любой ценой!»

Нагрудник полетел прочь. Анти схватилась за ворот рубахи, не пуская пальцы товарища к шнуровке.

«Так, смертник, ты меня достал! — рявкнул он, сдёрнул с Анти её же пояс с пустыми ножнами и связал ей запястья. — Ты тут не сдохнешь, понял меня?!»

Анти умоляюще взглянула в его глаза с ненормально расширенными зрачками. Из уголков его глаз тоже бежала кровь. Скорей всего сама она выглядела не лучше, а то и хуже, ведь даже не могла говорить — бесполезный язык куском мяса валялся во рту за забором чудом не треснувших зубов.

«Дыши, дыши! — повторял он, разрывая на Анти рубаху. — Если грудь пробило, надо хоть посмотре...»

Рубаха разошлась в стороны, и взору предстала хоть и маленькая, но всё-таки округлая женская грудь.

Приятель шарахнулся назад, будто увидел монстра. Из носа побежала новая струйка крови. По бледному лицу заструился пот.

«Ты... Ты...»

...Его лицо превратилось обратно в мерзкую рожу священника, который вовсю лобызал лицо Анти, дыша гнилью прямо внутрь неё. Штаны её уже были спущены, их тела сплетались под задранной рясой священника.

Когда трезубец в очередной раз ударил её по губам, Анти схватила его ртом. Её зубы хрустнули о металл.

Насколько хватило поворота головы, Анти рванула мучителя за трезубец, так, что цепочка впилась ему в шею. Ловко орудуя языком, Анти задвигалась ртом по цепочке вверх, к самой шее священника. Ткнувшись носом в самый его кадык, Анти вцепилась в него зубами, словно кусала яблоко.

Конвульсии священника были недолгими, и его полуобнажённое тело рухнуло на Анти спустя несколько мгновений. Она тут же столкнула его с себя — мало ли какое посмертное чудо выдаст его возбуждённый мужской орган, она про такое слышала.

Священник перекатился на спину и уставился в небо пустыми глазами сквозь полунаросшее бельмо. Видел ли он Триединого в свой последний миг?

Анти надеялась, что всё, что он увидел напоследок, — это лицо яростной, отчаянной женщины.

9

В одну стенку упёрся тесак, в другую — меч. Сзади оставалась стена, впереди — гигантоподобная женщина ростом чуть ниже «серого зверя».

— Ку-ку, воришка, — пробасила Кларисса и улыбнулась крупными белыми зубами, коим аристократы позавидовали бы. — Прогуляемся до тюремной башни?

Из всех складок одежды Тэуша, куда можно было рассовать скарб, торчало церковное золото. В руках он сжимал лишь сундучок, за который так боролась эта девчонка Анти.

— Знаешь, что там? — кивнула Кларисса на сундучок. Она тоже не знала, но знала одно — граф был бы рад возвращению своей ценности, пусть даже кожа воровки останется при ней.

— Почём же? — буркнул Тэуш, едва не стуча зубами. — Но явно что-то ценное!

— Мощи там, — хохотнула Кларисса, убирая тесак, чтобы освободить руку. — Для церкви это правда ценно! Но тебе-то части тела давно мёртвых святош зачем?

Тэуш взвизгнул, подкинул сундучок, поперебрасывал из руку в руку и наконец швырнул Клариссе.

— Фу, ну и забирай!

Та поймала сундучок, который все держали двумя руками, одной огромной ладонью.

— Хороший мальчик, — прогудела она. — Может, я даже сделаю вид, что вовсе тебя не видела.

А сама размышляла. Шкатулка графа у неё в руках — можно спрятать её, сказать Анти, что воришка куда-то её выкинул, а самой ретироваться обратно к графу. Ведь именно из-за шкатулки граф озверел настолько, что послал Клариссу по следам воровки, а срезать странную карту с её тела было скорее кровожадной местью. Или, может даже, вернуться к Анти и завершить дело?..

Кларисса крепко зажмурилась и тряхнула копной волнистых чёрных волос.

Леди Кларисса фан Пательштайн, рыцарь с земли Вьанд. Какая она, к чёрту, леди, и уж тем более какая она, к чёрту, рыцарь, если не держит слово?! Мошенница, обманувшая графа, спасла ей жизнь своим таинственным чудо-средством. Она у неё в долгу, по всем законам настоящего рыцарства.

Но ведь какой рыцарь без службы в армии? Только граф, единственный из всех, кто бы знал Клариссу и её семью, снизошёл обещать ей место в рядах соих наёмников несмотря на её репутацию во всех землях Туксонии. Ей нужно лишь вернуть ему его вещь, наплевав на слово, данное бесчестной воровке-авантюристке, которая того гляди сама обманет её, не моргнув глазом.

Кларисса представила себя в рядах настоящей армии, и у неё аж потеплело в районе живота. Она ведь делает это не только ради своей мечты. Служа графу, она наконец будет получать деньги, и вышлет их своей разорённой по её же вине семье. Отец, дядя и братья простят её, и Кларисса получит заветный статус, став достойной наследницей дома фан Пательштайн. Если она обманет обманщицу — она сделает это ради своей семьи!

Кларисса решительно сунула сундучок в свою объёмную поясную сумку. Она сделала выбор.

10

Старуха подошла к ведру с водой и окатила себя с головы до ног, смывая с голого тела кровь. В крови, своей и чужой, она была целиком; розовая вода побежала ручейками в траву и в огород.

— Проверь, все ли сдохли, — велела она Валко, вынимая из волос окровавленные шипы. — И собери мечи.

Стиснув зубы, Валко обошёл поляну, ставшую полем бесчестной битвы. Пятнадцать воинов в рясах с вышитыми трезубцами, в пробитых нагрудниках, смятых вместе с черепами шлемах лежали бездыханными, начиная от самой ямы-ловушки и заканчивая землянкой.

Вдруг один из них застонал. Валко, немея от ужаса, повернулся и неловко сотворил защитный жест от нечистой силы, как учила мать.

Старуха подошла, схватила его за пальцы и чуть не свернула их.

— Какой шлюший выкидыш научил тебя так показывать pellusmerkki?! — рявкнула она.

Валко не стал спорить лишь потому, что во все глаза глядел, как полуживой рыцарь извивается на земле как придавленная гусеница. Он тихо стонал от боли и воздавал последние молитвы Триединому.

— Он жив! — воскликнул Валко.

— Ollko kirrotta, — устало процедила старуха, подняла палку и пошла его добивать.

Валко кинулся наперерез. Схлопотал палкой по лбу, но лишь огрызнулся и вскинул голову.

— Хватит! — закричал он. — Хоть кого-нибудь пощади!

— С чего бы?

— Прекрати бессмысленно убивать!

Тем не менее, старуха остановилась, упёрла палку в землю. Если бы хотела, ей ничего бы не стоило смести мальчишку с пути и добить орденца после того, как она уже выбила дух из четырнадцати человек в одиночку. Однако она дала ему говорить.

— Он прошёл через этот ад, — тяжело дышал Валко. — Погляди, что он видел! Высшие силы оставили ему жизнь. Не отбирай её, пусть просто катится восвояси и благодарит своего бога за то, что остался жив! Будет ему уроком!

Старуха едва сдерживала ухмылку.

— Хорошо. Пусть валит. Но...

— Воды... — прохрипел раненый, и Валко побежал напоить его. Схватил грубо выдолбленную из деревяшки миску, зачерпнул из бочки воды и поднёс изувеченному триединскому воину.

Валко помог ему приподняться и подал воды. Тот отпил, закашлялся кровью, попил ещё. Вода текла по окровавленному лицу, затекала под мятый нагрудник, пропитывала грязную накидку с вышитым серебром трезубцем. В чёрных волосах запеклась кровь; на неё уже слетались вездесущие мухи, обрадованные смертельным пиршеством.

— ...Но помни, дубина, — продолжила старуха, обращаясь к Валко, — что, вернувшись к своей стае, этот соплежуй сдаст им, где ты живёшь. И по твою душу пустят уже целую армию. Сейчас десяток-другой воинов как бы просто теряется в небытии, а что будет, если он скажет, что всё это время их выкашивала самка серого зверя и где можно найти её тупого зверёныша?

— Разве не этого ты хотела? Чтоб врагов стало ещё больше и наконец кто-то смог...

— Ха! Да они продолжат подыхать, потому что они мне не ровня! И их будет больше, чем пятнадцать. Каждый раз будет приходить сотня — и умирать тоже сотня. Пусть ведёт сюда новых жертвенных бычков на заклание — будет мне хорошей разминкой перед последним испытанием.

Она мрачно сверкнула своим белым зловещим глазом.

Валко замялся. Поглядел на пытающегося пить орденца с пробитой головой, засомневался.

— Надо... сделать так, чтоб он не рассказал.

— Верно. А как? Возьмёшь с него слово? Ты погляди на него — разве мы для них люди? Ха-тьфу! Мы для них — зверьё, а то и хуже, с нами они не считаются. Дал слово нам — считай не дал вовсе. Ещё и героем станет в своём этом... как его... Тотлеворе.

— То есть... чтобы он точно не рассказал... — Валко обхватил голову руками, замотал головой. — ...Отрезать ему язык?!

— Наконец здравая мысль, — ухмыльнулась старуха.

— А что ещё делать?! Он хотя бы будет жить!

— Ты не учёл, что они, черти, грамотные, он и без языка написать может, и карту нарисовать.

Раненый переводил мутный взор с Валко на старуху и обратно, будто не понимал, что говорят о нём.

— Интересно, он правша?.. — спросила старуха как бы саму себя.

— Отрубить ему руку?! — воскликнул Валко.

— Да, и желательно обе, не то выучится писать левой по сильной нужде.

Валко заметался туда-сюда, нервно заламывая и без того вывернутые старухой пальцы.

— Л-ладно... — пробормотал он. — Т-так... тоже можно жить...

— А как же ноги? — вызывающе спросила старуха. — Ногами он может привести к тебе врагов.

— Да хоть так!!! — вдруг заорал Валко и кинулся на неё. — Нельзя убивать! Нельзя! Просто так! Убивать! Что может быть хуже смерти?!

Старуха размахнулась и наконец сбила его палкой с ног. Валко кувыркнулся в воздухе, рухнул на землю и прокатился по трупам, пока не затормозил у одного из них, оказавшись прямо глаза-в-глаза с мертвецом.

— Хуже смерти... — Старуха медленно шла к нему, распихивая мёртвых палкой. — Да что угодно может быть хуже смерти. Лежать без рук, ног и языка, никому не нужный, неспособный не то что работать — даже обслужить себя. Зато живой. Запертый в калечном теле, могущий лишь глядеть на соседских ребятишек, что носятся как угорелые, да на бывших товарищей по оружию, что приносят бабам и детям заработок своим мечом, а потом идут дружно пить и травить байки о своих славных подвигах. Ну, может, они расщедрятся и потащат тебя с собой — и будет глазеть на тебя весь город или деревня. Ни сказать чего, ни уйти, ни защититься, коль добрые соседи не такими добрыми окажутся. Существование в гниющем куске мяса — наверное, лучше смерти?

Валко молчал. Валко было нечего сказать.

Взмах палки, короткий удар — мисочка катится по кровавой траве, расплёскивая недопитую воду.