1

В лицо врезалась холодная вода. Как пощёчину отвесила. Восьмилетний Валко глубоко вдохнул, и лёгкие словно покрылись льдом. Он закашлялся и отчаянно заморгал, пытаясь сбить капли с ресниц.

— Nussta jalkoliesi! — скомандовали на незнакомом языке.

— Ч... что?.. — пробормотал он.

— Подымайся, говорю. Кроме тебя это никто не сделает, — «подбодрил» его насмешливый скрипучий голос.

Валко кувыркнулся в сторону, выставив кулак. Зубы сомкнулись в оскале, который обычно так пугал окружающих. Из груди вырвался рык, за который его и нарекли «зверем».

Хохот стегнул его словно плеть. Боевой запал Валко схлынул как вода, которой плеснули ему в лицо, — она всё стекала с подбородка на и без того мокрую от пота рубашку. Зато наконец освежила и тело, и разум.

Перед Валко скрестив ноги сидело... явно человеческое существо. Или человекоподобное. Оно опиралось на длинную палку, завитую на конце. Рядом валялось пустое ведро — его содержимое как раз оказалось на Валко. Сморщенное лицо с торчащими скулами и мощной челюстью напомнило ему ведьму из сказок или лешего — вэнского персонажа, которого упоминала мать. Лицо — то ли женское, то ли мужское, очень старое, даже древнее, будто выдолбленное в сухом дереве.

Один глаз покрывало бельмо. Второй, серый кусочек стали, въедливо впивался в Валко.

На земле, у скрещённых ног вилось кольцом нечто серое. Приглядевшись, Валко увидел, что это волосы — толстенная серебристая коса, перехваченная чьими-то жилами. Может, человеческими.

— Не пялься, коль не хочешь напасть, — скрипнуло существо.

Валко опустил глаза, и взгляд его зацепился за два бугорка под бесформенной накидкой, похожих на женскую грудь. Да и голос, если вслушаться, скорее женский, чем мужской.

— На что ты уставился? Тебя это пока не интересует. И уже не интересует меня, — хрипло хохотнула старуха.

Смущаясь, он перевёл взгляд на собственные руки. Дрожащие слабые кулаки, от которых мало толку. Сил в теле осталось слишком мало после того, как...

— Огонь пригнал тебя сюда.

Валко вскинул глаза на старуху, и она кивнула ему за спину.

Далеко над лесом поднимался густой чёрный дым. Он клубился, подражая облакам, и рвался в небо, чтобы закрыть собой солнце. Оттуда Валко и прибежал.

Он стиснул зубы так, что те скрипнули, а во рту появились крошки. Всяко лучше, чем слёзы.

— Огонь триединцев. Они... убили мою мать, — выплюнул Валко вместе с крошками зубов.

— Они убили всех нас, — поправила старуха.

Валко вскинул глаза на старуху, и до него дошло.

Были в Туксонии седые люди, но их седина — блёклое подобие того серебра, которым сверкали волосы этой женщины и самого Валко. И её светлый глаз не был похож на по-старчески выцветший карий глаз туксонца — истинно сталь или ледяной осколок.

Валко очень боялся озвучить свою догадку. Будто, если он это сделает, старуха исчезнет словно видение.

— Вы... тоже? — наконец выдавил Валко.

Он ощутил жгучее желание потянуться к ней, потрогать, убедиться в её реальности. Что она — не призрак, рождённый воспалённым сознанием, а такая же, как он.

«Я — не последний!» — подумал он и чуть не засмеялся от радости. Отчаянной радости, больше похожей на временное облегчение приговорённого к смерти, которому отсрочили казнь.

А если бы мать знала, что есть кто-то ещё? Что кто-то из серебряноволосых жив? Они бы объединились, и мать бы не умерла?..

Радость схлынула, уступив место отчаянию и обиде.

— Ты жалок, — резко отметила старуха. — Лёгкая добыча.

Валко сморгнул слёзы и посмотрел на неё — непоколебимую, как холодная серая скала.

— Не жалок я, — бросил он сквозь зубы.

— Да неужто?

Старухе всё равно, что перед ней, кроме неё самой, — единственный выживший из её давно сгинувшего народа. А может, они не одни? Вдруг она прячет целое поселение?

В глазах Валко вновь сверкнула надежда. Он вскочил на ноги и с жаром спросил:

— Где мой народ?

Старуха взглянула на него снизу вверх.

— Почём я знаю, где твой народ?

Валко захватал ртом воздух от удивления. Такой холодности он не ожидал.

— Мой... Ваш... Народ валко!

— Надеюсь, в Вельхаме. А так — в земле.

— Кроме вас — никого? Вы одна? Больше нас нет?..

Старуха прикрыла глаза: и здоровый, и тот, с бельмом. Валко всё время казалось, что этот глаз видит. И видит больше и лучше, чем настоящий.

— Не надо сыпать вопросами, малой. Со слухом у меня полный порядок даже в мои двести два.

Валко рухнул на колени — он ещё не окреп. Он столько бежал, что сила высосала его до дна. Она давала ему энергию, а после забирала сторицей. Старуха права — он жалок.

— Ты понятия не имеешь, какую силу растрачиваешь, не умея обуздывать её, — заметила она со смесью презрения и обиды. Как человек, который отдал другому что-то дорогое, а тот совершил с этим какое-то непотребство.

— Оно... само, — выдавил Валко.

— Инструмент сильнее владельца! Пха! Рано или поздно нерадивый кузнец размозжит себе пальцы молотом, не считаешь?

Валко пристыженно молчал.

— Если цвет волос — единственное, что роднит тебя со мной и нашими предками, — лучше ползи в город, к добрым туксонцам. Ползти придётся около пары дней... если найдёшь смелость забить пару зверушек и утолить голод, но ты же трус, так что сдохнешь раньше. Потом, если повезёт, прибьёшься к бродягам и они не обратят внимания на твой цвет волос. Быть может, протянешь до будущего лета, а там и научишься просить милостыню у церковных ворот — седенький в свои годы мальчик с большими испуганными глазами...

Тело Валко сообразило быстрее, чем голова: на миг глаза застила красная пелена, а в следующее мгновение он уже видел лицо старухи прямо перед собой и руки — прямо у её шеи.

Короткий глухой стук — и перед глазами, на красном фоне расцвели синие и фиолетовые «цветы». Лишь спустя пару мгновений, валяясь на спине, Валко понял, что так прозвучал его собственный лоб под ударом палки.

Теперь старуха стояла над ним. Её коса свисала почти до колен.

— Молот-таки размозжил кузнецу пальцы, — изрекла она.

Пульсирующие перед глазами цветы затянуло серым маревом, а следом ужасающий рвотный позыв заставил Валко перевернуться на бок и вывернуть желудок, в котором давно ничего не было.

Когда он смог перекатиться обратно на спину и приподняться на локтях, старуха уже хромала прочь.  Коса моталась ниже спины.

Валко встал на четвереньки и прополз так несколько шагов — пару раз шлёпнулся и пробороздил животом землю. Слёзы отчаяния и злобы брызнули из глаз. После всего, что случилось, единственная, кому он может верить, отворачивается от него!..

Бредущая старуха тяжело опиралась на палку, но в её шагах можно было считать былую твёрдость поступи воина.

Валко заревел как раненый зверь. Поднялся на дрожащие ноги и пробежал несколько шагов, сгибаясь, чтобы успеть подставить ладони, если начнёт заваливаться.

Старуха обернулась. Коса тяжело мотнулась в сторону.

Она снисходительно ждала, пока Валко приковыляет к ней — разбитый, уставший, охваченный отчаянием и болью. Стоило отдать ему должное — мальчишка больше не ныл, стискивал зубы и смотрел прямо в её глаза. В глаз, подёрнутый бельмом.

— Вы воин, — задыхаясь, сказал Валко. — Сереброволосая женщина-воин с севера. Вы жили до моих предков и во время них, и живёте после.

Вблизи он видел её лицо, изрытое морщинами за двести с лишним лет. А шею, словно ожерелье, опоясывал шрам, зашитый, быть может, больше ста лет назад.

— У вас глаз без зрачка. Вы познали силу. И увидели её во мне.

— Увидела кощунство, с которым ты с ней обходишься.

Валко не стал парировать её замечание. Потому что она права.

— Научите меня.

Старуха мгновение колебалась. Не вопрос, а требование застало её врасплох. Или пробудило нехорошие воспоминания. Валко не был силён в чтении чужих душ. Но увидел боль, сверкнувшую в нормальном глазу, прежде чем тот покрылся ещё более толстой коркой льда.

— Я никого ничему не учу, — бросила она. — Я не нянька деревенским дурачкам.

Она вновь развернулась, чтобы уйти, и длинная коса стегнула Валко по груди.

— Стойте... — прохрипел Валко и подавился собственным кашлем.

Усталое сознание намекнуло, что ему всё это привиделось. Он всё-таки последний — нет никакой старухи с серебряной косой.

Если нет, то почему тогда так болит лоб, на котором наливается шишка?

— Стойте! — крикнул он громче.

Если это было видение, то очень уж реалистичное, ведь оно грубо ответило:

— Тебе надо — так останови меня.

Валко, качаясь, трусцой догнал её и попытался обойти. Как только он оказался перед ней, старуха неуловимым движением перехватила палку и сшибла ею его с пути.

Валко отлетел прочь, и катился по траве, пока не врезался в кусты. Тут же попытался встать, но кусты хватали его колючками за волосы и одежду. Освободившись, но разодрав себя в кровь, он кинулся обратно к старухе, которая успела сделать всего пару шагов.

Она отбила его ещё на подлёте, на расстоянии вытянутой руки. Валко схлопотал концом палки в живот, согнулся и им же получил по лицу. Он израсходовал весь запас силы и ещё не восстановился; его шатало из стороны в сторону, колени предательски тряслись. Хромая бабка даст ему фору, ещё и палкой своей только ткнёт — Валко шлёпнется как тряпичная кукла, из которой вытрясли всю солому.

— Не так-то ты хочешь учиться, тютя, — проворчала старуха. — Даже двухсотлетнюю бабушку остановить не можешь.

Валко попытался подкрасться сзади, но палка точнёхонько ткнула его прямо в пах.

Он упал на колени и уткнулся лбом в землю. Невольные слёзы закапали на траву.

Валко взглянул исподлобья на удаляющуюся старуху. Её коса ритмично металась туда-сюда, туда-сюда; Валко следил за ней, как сельский кот за дразнилкой.

— Сама напросилась, — сплюнул он и из последних сил рванул за ней.

Валко сцапал бабку за длиннющую косу и не поверил своему успеху — в него даже палка не полетела. Но тут его руку пронзила боль, и кровь брызнула сквозь пальцы.

Валко попытался разжать ладонь, но не смог: его руку в буквальном смысле пробило насквозь, и из неё, как из ежа, торчали шипы. Он оказался пришпилен к серебряной косе старухи — та продолжала невозмутимо брести вперёд, волоча его за собой.

— А... А... Пусти! — прохрипел Валко, жалко семеня следом.

— Сам влип — сам освободись.

Валко подёргал руку, но, услышав хруст собственных костей, оставил попытку.

Он вспомнил про нож, который ему вручила в дорогу мать, выхватил его из ножен, украшенных камешками, и начал пилить серебряные волосы бабки.

Та развернулась, и коса потянула мальчишку за собой.

— Хочешь — руку себе пили, но волосы мои — только тронь!

В ответ Валко лишь огрызнулся и попытался рубануть волосы одним ударом.

Старуха развернулась всем корпусом и пнула его коленом в живот. Обхватила затылок и с хрустом опустила носом на то же колено. Палкой выбила нож из его руки. Всё это она проделала, даже не остановившись.

— Либо ходи теперь за мной как шавка на поводке, либо режь мне волосы и сдохни, либо освободись.

Несколько шагов Валко покорно тащился за ней, еле перебирая ногами. Но на третий вдох он вдруг крепче сжал руку, насадив ещё глубже на шипы, накинул косу на старухину же шею и дёрнул назад, к себе.

Старуха взбрыкнула ногами, но Валко прижимал её к себе, окровавленный, мокрый, не давая сделать ни шагу больше.

— Что ж, остановить ты меня остановил, — усмехнулась старуха.

Валко взглянул на свою руку, пришпиленную к чужим волосам. Взял косу другой рукой и стал медленно разжимать раненую руку. Он тяжело дышал сквозь зубы, снимая ладонь с шипов, прятавшихся в косе, и не издавал ни звука. Из сквозных дыр захлестала кровь. Валко зажмурился и последним движением выдернул руку из цепкой хватки стальных шипов. Коса раскрутилась и свободно сползла с шеи своей хозяйки.

Валко попятился, еле держась на ногах, рухнул на спину и уставился в небо, по которому полз почти рассеявшийся дым.

Старуха нависла над ним и затмила собой свет.

Она что-то сказала, но для угасающего сознания Валко всё уже слилось в неразборчивое бульканье, и его мир целиком погрузился во тьму.

2

Обоняние включилось раньше слуха и зрения, и, сделав вдох, Валко почувствовал тёплый запах ткани и дерева — запах дома.

Он поднял тяжёлые веки и уставился в низкий земляной потолок. Своего тела он не чувствовал — осознавал лишь, что оно лежит как куль и он себя не контролирует. Могли двигаться лишь глаза.

На задворках сознания полыхал огонь, маячили силуэты с вышитыми трезубцами на спинах и груди. Их заволакивал чёрный дым, и чем гуще он валил, тем тише и прерывистее слышался женский крик...

Что-то вспомнив, Валко еле-еле приподнял дрожащую руку и со всех сторон рассмотрел ладонь, которую, по ощущениям, знатно нашпиговали иглами. Ничего — ни единого шрама, не говоря уж о сквозных дырах. Полностью здоровая рука, разве что бледная, и ногти фиолетовые, словно Валко замёрз. Привиделось, что ль?..

Может, гибель матери и пожар — тоже?

Он дома — но этот дом точно не его. Нет запаха свежеиспечённого хлеба, не греет печь, у которой они с мамой теснились долгими зимними вечерами. Не дом, а почти могила.

Валко обвёл мутным взглядом комнату, в которой проснулся. В углу стояла целая охапка мечей, угрожающе чернеющих в полумраке. Они были перевязаны наподобие снопа колосьев. Рядом, у стены — низкий маленький стол и единственный пень вместо лавки. Сквозь приоткрытую дверь едва пробивался свет.

Трезубия и ликов святых ни в одном углу Валко не обнаружил. Ну конечно же, это ведь жилище той безумной серебряноволосой бабки!

Погоди-ка, сказал сам себе Валко, хотя редко так делал. А была ли бабка? Или ему причудилась её палка-избивалка и шипы в патлах? Шрамов-то нет! Вдруг его подобрал какой добрый человек, когда он упал без сил? Похоже на то! Какой-нибудь графский лесничий, охраняющий угодья. Ох, и достанется же Валко, будут разбираться, кто он и откуда, с такими-то серыми волосьями... Надо драпать!

Валко скатился с худой постели — досок, прикрытых сложенными пару раз простынями, — и осознал, что раздет. Огляделся — его одежды, как и пояса с ножом, в доме не было.

Чувствуя, как пылают уши, он вытащил одну простынь и неуклюже завернулся в неё, пытаясь повторить то, как мать иногда заворачивалась после мытья.

Валко вновь бросил взгляд на «сноп» из мечей. Живо представил украшенных трезубцами воинов, рубящих сероволосые головы, и его затрясло от ярости. Валко выдернул первый попавшийся меч и неумело перехватил, будто собирался сражаться.

Он подкрался к двери и поглядел наружу — увидел только полянку и лес. Зато услышал ритмичные вдохи и выдохи, в которых слышалось мощное хриплое «Х-ха!», короткие удары и треск дерева. Кто-то во дворе колол дрова.

Близко, подумал Валко и перебрал вспотевшими пальцами на рукояти меча. Незаметно не выскользнуть.

Но у меня теперь меч, возразил он сам себе, глубоко вдохнул и на выдох распахнул дверь.

Он выбежал из дома с воздетым мечом, в простыни, похожей на платье, босиком, — и застыл, увидев того, кто рубил дрова.

Металась серебряная коса до колен; старческие руки, все в переплетениях жил, как опутанные вьюном деревья, вскидывали топор и обрушивали его на брёвна толщиной поболее шеи Валко. Поленья легко раскалывались ровно посередине и падали в горку таких же, идеальных как на подбор.

Морщинистое лицо, с одним белым, а другим — обычным, глазами обратилось к Валко.

— Зажило как на серой псине, — проскрипела она довольно, будто любуясь собственной работой.

В душе Валко поднялась волна красной слепящей ярости.

— Я рождён таким же, как ты! — прорычал он. — Пусть я не знал предков, во мне их кровь! Мы должны держаться вместе!

Старуха убрала с лица прядь, выбившуюся из-под налобной ленты. Волосы прятали ухмылку во все её ровные белые зубы.

— Какой толк от этой крови, коль сам себе не принадлежишь?

Валко непонимающе похлопал глазами.

— Тот, кто не может обуздать силу, данную нашему народу самим древним Утто, недостоин небо коптить, — процедила старуха. — Кто прельстится сладострастием силы — должен быть уничтожен как бешеный зверь.

Валко припомнил рассказ матери о его дяде, брате отца. Обида на правду и злость на человека, которого никогда не видел и кого уже нет в живых, вновь принялись заволакивать разум мальчика, соблазнительно приглашая шагнуть в омут кипящей ярости. Лишь благодаря ей он выжил, благодаря ей пробежал столько, чтоб его не смогли догнать, и благодаря ей, кажется, и будет выживать дальше, раздувая в своей душе пожар желания мести.

— Раз я такой мусор, — сплюнул он, — чего домой притащила? Бросила б подыхать.

— Пока — мусор, — невозмутимо сказала старуха, воткнула топор в колоду и принялась спускать рукава. — Но я сделаю из тебя того, кто достоин носить в себе силу, зажжённую Утто в народе валко.

Его сердце заколотилось. Ненависть, обида, горечь и страсть смешались в душе в один бурлящий кисель. Плюнуть на сумасшедшую бабку и убежать? Но он же так хотел научиться... У кого ещё, кроме неё? У мёртвых уже не научишься.

Сцепив зубы, Валко бросил:

— Согласен.

Старуха скрипуче расхохоталась, подобрала любимую палку, что ждала прислонённой к дереву, и наконец ответила на его непонимающий взгляд:

— Согласия твоего никто не спрашивал. Я тебя выращу, потому что ты мне сгодишься.

3

— Пошла к чёрту! — рявкнул Валко и рванул в лес.

Что-то просвистело, а затем больно ударило в затылок. Валко упал и проехался по земле. Самодельное «платье» сбилось, и он голым лежал в колючках.

Послышался твёрдый и бодрый шаг — не такой, каким бабка хромала в первый раз. Она наклонилась и что-то подняла с земли совсем рядом с Валко.

— Ты же хотел учиться. Куда намылился?

Валко развернулся и направил в неё ржавый меч.

— Больше не хочу! Мне не нужна помощь старой злобной карги!

Старуха легко прокрутила палку, длиннее её немалого роста, в пальцах одной руки.

— А как же твоё «мы с тобой одной крови, должны держаться вместе»?

— Я... не верю, что ты из валко! — Меч в руке мальчика задрожал.

— М-да? Это почему? По-твоему, они все безгрешны лишь потому, что на бошках растут серые волосы вместо чёрных? Или потому, что вместо трезубцев таскают на грудях обереги?

Старуха бахнула концом палки об землю промеж ног Валко. Тот едва успел увернуться, чтобы второй раз не получить в пах.

— Для тебя люди валко — легенда, а я среди них жила. Давным-давно, когда твои прабабка с прадедом ещё сиську сосали. В конце концов, на меня взгляни — что я, подарок? А ведь я чистая валко, не то что ты.

У Валко отвисла челюсть.

— С чего ты взяла?!

— Вэнский широкий нос, — перечисляя, старуха тыкала в него палкой то тут, то там, — пухлые щёки, лицо округлое. Но ты не думай, я тебя не поэтому презираю.

Валко махал мечом, но не мог даже отбить её палку.

— Ты считаешь, что унаследовал великую силу, с которой можно куролесить, снося всем бошки. Думаешь, что хватает просто родиться кем-то — и у тебя уже есть союзники, и все из них замечательные люди. Мир тебя очень разочарует, и лучше это сделаю я сейчас, чем ты успеешь вырасти... или не успеешь, но всё равно сдохнешь болваном.

Они долго смотрели друг на друга; старуха буравила Валко слепым белым глазом, но он чувствовал, будто глаз этот видит больше нормального.

— Я сказала тебе, но ты тогда уже вырубился. Я буду тебя учить.

— Ты сама ушла в силу, — заметил Валко. — Чему тогда научишь?

Оба глаза старухи блеснули.

— Научу, как этого не сделать.

Она прокрутила палку в последний раз и воткнула в землю, показывая, что нападать не станет. Позволила Валко подняться и завернуться обратно в простыню — на сей раз не на манер платья, а замотав ткань на бёдрах. Меч Валко всё ещё держал при себе.

— Но у меня будет одно условие, — коварно ухмыльнулась старуха. — И ты не сможешь его не выполнить.

4

Валко приоткрыл один глаз, и тут же получил в него палкой. За то, что схватился за ушиб, — по рукам. При этом сама старуха держала глаза закрытыми.

— Ай! Когда мы уже начнём учиться сражаться?! — не выдержал он, выпутался из сложной позы со скрещёными ногами и вскочил, глядя на бабку сверху вниз.

Они сидели на голом камне посреди леса. Как раз пробудился гнус и в охоточку облепил абсолютно голые тела старухи и мальчика. Когда Валко вскочил, насекомые взвились в воздух и зависли вокруг плотной тучей.

— Сражаться? Когда ты даже с собственной башкой совладать не можешь? — проскрипела старуха. — За три дня ни разу не досидел, чтоб жопу не почесать. А должен полностью остановить процессы в теле, пол-нос-тью. Усёк?

— Как мне это поможет?! — заорал Валко. — Я и так сидел прятался, пока мою мать убивали! И должен сидеть и дальше?! Я должен действовать, иначе всю жизнь просижу как трус! Научи меня драться! Или я уйду, и плевать на твоё условие!

— Ты не сможешь уйти, не выполнив его.

— Просто не стану это делать и сбегу!

— Попробуй. Ты ж понимаешь, что тогда я тебя убью. Ты ж неуч.

Спокойствие, с которым говорила бабка, насторожило Валко: когда человек говорит невозмутимо, он явно уверен в своей правоте.

— Когда я так научусь сражаться, что стану сильней тебя, то...

— ...Вот тогда ты и будешь достаточно готов, чтоб выполнить условие. Откажешься учиться — помрёшь, потому что я тебя задавлю. Нет у тебя выбора. Потому смирись и стань тем, на кого ты так хочешь быть похож. Будь им ровней.

— Они были сильными воинами, — сказал Валко спокойнее. — Я тоже хочу.

Старуха всё ещё не открывала глаз.

— Кто для тебя «воин»?

— Тот, кто сражается и не боится смерти. Кто очень силён. Чья жизнь — это вечная битва!

— Х-ха-тьфу! — харкнула старуха вниз, с камня на траву. Букашки шарахнулись врассыпную. — Это дурак, а не воин. Неумеха, нарывающийся на драку.

Валко вытаращил глаза.

— Но... ведь... ты сама — воин. И... другие валко...

— Мы — воины, да. Потому что «воин» значит совсем другое.

— Ну и что же?

Старуха постучала завитым концом палки ему по щиколоткам, призывая сесть обратно.

Валко вновь опустил голый зад на камень и сплёл ноги так, что мышцы задрожали. Какое уж тут расслабиться, чего так требовала злая бабка...

— Жили-были крепкие молодцы из народа валко. Лютые каких поискать: медведя голой рукой заборют, пока другой рукой волка давят; кто им слово кривое скажет — те сами за словом в карман не полезут, а слово не подействует — кинжал в ход пойдёт.

В глазах Валко сверкнул детский восторг.

— Попросил как-то соседний народ, чьи волосы белы как снег, в походе им подсобить, ведь плыть им через окиян, а в окияне и чудища водятся, и морские разбойники. Сами белоглавые, хоть и родичи нам отчасти, но силой нашей обделены.

— Они же все вымерли ещё раньше нас!

— Слушай дальше. Наши молодчики согласились, ведь не находили пристанища себе в мирном деле — как только кончался сезон охоты, делать им было нечего, а так всяко лучше, чем по селению ходить задираться. Погрузили их на корабли низкопалубные, быстроходные, те сами на вёсла ка-а-ак налегли — помчал корабль и без всякого паруса.

— Ко... рабль... — повторил Валко неуверенно. — Огромные лодки из сказок, да?

— Каких сказок, корабли действительно существуют. Представляй их большими лодками, коль тебе так угодно.

Валко продолжил с восхищением слушать.

— Кто бы ни попадался им на пути — гигантские ли гады о восьми лапах, жестокие грабители под чёрными парусами, — всех забороли наши славные воины. Не пострадали ни белоглавые моряки, ни товар, что везли они в чуждые земли...

— Здорово! — воскликнул Валко. — Они же истинные герои!

— ...Когда на горизонте уж виден был чужой берег с башенками с трезубцами, наши молодцы вдруг сказали своим хозяевам: а зачем товар на монету менять, да ещё вдруг задёшево, вдруг обманут, да и вообще, иноверцы они, под эгидой своего бога зверства творят; высадимся на берег, мол, и покажем им, из какого мы льда и стали. То ли радостно согласились хозяева, то ли запугали их, но едва корабли к берегу пристали, хлынули на чужую землю сероголовые воины. Кто сопротивлялся — одним ударом отправляли к праотцам. Всеми женщинами, девушками и девочками овладели они. Белоголовые заняли замки, ратуши да усадьбы, оставшихся местных сделали своими рабами. Сероголовые бдили за порядком, стерегли и своё, и награбленное, и хозяев своих, как верные псы...

— Триединцы тоже не сладкий мёд, — пробурчал Валко. — Сами бы так же сделали!

— ...Долго ли, коротко ли, никто уже не пытался противиться такой силище. Народ валко боялись и с ними не спорили, и мало им стало яств да развлечений днями напролёт — чего это белоголовые ими как щенками понукают? Сидят себе во дворцах, что-то решают... Пора бы и показать им, кто тут на самом деле истинная мощь...

— Ну так и поделом! — встрял в рассказ Валко.

— ...И стали валко нападать и на местных, и на своих хозяев. Задирались, сливали накопленные обильными яствами силы, вступали в схватки друг с другом — у кого морда крепче да кулак тяжелее. А у кого и меч поострей. Вымерли улицы, заперлись захватчики в усадьбах и ратушах, местные жаловались бы, да некому — лишь господу их богу...

— Фу, — Валко скривился. — Эти триединцы сами бы их перерезали, так им и надо!

— ...Князь белоглавых, что был у их главного судна капитаном, всё терпел и других убеждал, что лучше уж так, чем жертвой морского гада иль без товара да в рабстве у чужаков. До тех пор пока с его сыном, что первый раз в море вышел, беда не случилась. Любовался он на воинов валко, день и ночь в покоях своих упражнялся, чтоб хоть как-то пред ними лицом в грязь не упасть, да пошёл наконец к ним, проситься в их войско, с ними местных шугать да того гляди однажды дальше поплыть, новые земли освоить. Что после беседы той точно было — неведомо, но всё, что известно, — назвали княжича «девицы сочней и прекрасней». Долго молчал сын о том, почему лица нет на нём, мужественно крепился, но всё же рассказал отцу нечто страшное, что валко велели ему не рассказывать, иначе стёрли бы весь народ их с лица земли...

Улыбка сошла с лица Валко.

— ...Впал в ярость его князь-отец, да такую, что сам с валко едва не сравнялся. Думал-думал да придумал способ избавиться от своих непослушных наймитов. Есть свойство одно у нашей силы... одно, что может лишить нас её...

Валко весь вытянулся.

— Я считал, сила...

— ...Это туманный разум — от хмеля ли, от трав каких или грибов. Того, что успокаивает извне, а не изнутри...

Валко сцепил кулаки.

— ...Взял себя в руки безутешный князь, овладел собой и без всякой пресловутой силы, и делал вид, что всё так, как нужно. И сын его, словно на десять лет постарев, ничем не выдавал их с отцом тайны. И вот, что они придумали. Закатил князь-отец пир для своих преданных воинов — велел, чтобы все напитки, каких только можно достать, текли рекой. Собрались охочие до празднества сероголовые, бояться-то некого, можно и отдохнуть — так, мол, и так не найдётся никого сильней. Гуляли и пьянствовали все три дня и три ночи, а князь-отец с сыном-княжичем делали вид, что веселятся со всеми заодно. Захмелели валко только на третий день, настолько сильны были тела их. Растаяли, разнуздались, стали искать, с кем бы празднество завершить. Но не было вокруг ни красивых женщин, ни княжий сын на дерзкие намёки не поддавался. Поднялась было буча, но князь воздел руку не то в приветствии, не то в призывном жесте. Взмахнул рукой — и со всех сторон площади кинулись из укрытий и местные, и белоголовый народ его. Резали валко так, что кровь смешивалась с вином и заливала нарядную площадь. Махали неверными ручищами некогда могучие воины, заплетались ножищи их, глазищи не различали мир вокруг. Как сами они расправлялись со слабыми, так же теперь расправлялись с ними, ведь ныне слабы уже они...

Валко смотрел на старуху в отчаянии, живо рисуя в воображении страшные картины легендарного прошлого.

— ...Тихо стало тогда в городе. Без слов покидали тела валко в один утлый кораблишко да сожгли — не так, как надо, без почестей. Стали как-то дальше все жить, да там друг с другом и перемешались. До сих пор стоит город этот, и земля зовётся как-то по-местному, что значит «северная граница».

Старуха закончила рассказ, но Валко не решался ничего сказать. Ей пришлось вновь задать ему тот же вопрос:

— Как теперь по-твоему, они — воины? — Видя, что Валко замялся, продолжила: — Воины ли те, кто не сражается с угрозой, а сам ищет её и находит в обычных людях, зла им не желающих? Воин ли тот, кто не может жить в мире, за который должен сражаться? Воин это — или убийца?

Валко не решился что-либо сказать, даже если подумал.

— То-то же. С одной такой байки и не поймёшь. Потому ноги в руки — и упражняйся так, как я говорю. А в конце посмотрим, кто ты.

5

«Удобно меня бить, говорит, — в сердцах подумал Валко. — Срастается на мне всё, говорит. Если срастается — не значит, что мне не больно!»

Он еле держал корзинку переломанными пальцами. А не надо было палку руками хватать, коль не дюж.

Пресловутая палка прошлась ему по спине.

— Не рассыпь ни ягодки, — процедила старуха, обгоняя его. — Вбей себе в башку, что иногда пара вялых ягод — всё, что у тебя может остаться для выживания.

Через пару дней пальцы, конечно, будут как новенькие, но упражнений в эти дни старуха не отменила. Пусть и сделала их хоть сколько-нибудь щадящими. Пошли, вот, по ягоды.

Старуха шла, ощупывая землю впереди концом палки. Валко тоже нёс в кривых пальцах палку — такую же кривую, которую подобрал в лесу. Бабка сказала взять, но Валко было неудобно держать палку, поэтому он нёс её подмышкой и старался двигаться с бабкой след-в-след. Ноги тоже заплетались — старуха хорошенько отходила его по коленям. Он полз, а не шёл, проклиная силу за то, что та не может заживлять ему раны и позволять ему не чувствовать боли одновременно.

Вдруг старуха свернула с пути и полезла через бурелом. Валко простонал — он точно там не пройдёт.

— Мож’, прямо? — с мольбой спросил он старуху. — Вон, ягоды.

Он кивнул на кусты в десятке шагов от них, но старуха была к нему спиной.

— Хошь — ступай прямо, — ворчливо отозвалась та. — И про палку не забывай.

Валко заглянул в корзинку: осталось наполнить ещё чуть-чуть, ягод с того куста хватит. И можно будет наконец выползать из лесу.

Перехватив палку подмышкой и крепче прижав корзинку, Валко похромал через полянку к сверкающему красными ягодами кусту.

Стоило сделать три шага — земля под ногами зашевелилась и зыбко подалась вниз. Валко дёрнулся, чтоб из последних сил выпрыгнуть, но только резче заскользил по уходящей из-под ног земле. Кинул корзинку и попытался выставить палку, чтоб уцепиться и не упасть, но больные пальцы соскользнули с влажной неотёсанной деревяшки, и Валко полетел вниз.

Он долго скользил по узкой земляной шахте, пока не приземлился на ноги. Что-то хрустнуло — не только его колени, но и нечто под ногами. Что-то маленькое и мягкое шлёпнулось на макушку, отскочило и откатилось под ноги.

Валко посмотрел вниз и увидел три красных ягодки, выкатившихся, видимо, из его корзинки. А приглядевшись, увидел, что служило тут вместо пола...

Он стоял прямо на чьём-то лице. Оно было запрокинуто вверх, и ополоумевшие глаза пялились на Валко, прилетевшего с поверхности, будто с завистью.

Валко заорал и попытался слезть с чужого лица, но тут увидел, как из рта и носа сыплются побеспокоенные черви, и понял, что топчет уже не первой свежести мертвеца.

Шахта погрузилась во тьму; Валко задрал голову и увидел склонившуюся старуху.

— Вот уж не ожидала, что в ловушку мою попадёшься. Думала, ты не настолько болван. Что ж, нашёл свою компанию.

— Я тут умру? — прохрипел Валко. — Нет... Только не здесь! Вытащи меня, эй!

— Вытащу, — вдруг легко согласилась старуха. — Где-то через месяцок.

— Месяц?! Я... я же умру... Прошу, достань меня отсюда!

— Достану, сказала же. Через месяц.

— Сейчас! Умоляю!

Молчание.

— А ну вытащи меня, тупая ты карга!

Старуха не обиделась на оскорбления. Верно, чего обижаться на почти труп?

Валко разрыдался и забился, зажатый меж земляных стен: даже здоровыми руками не смог бы пошевелить.

— Прошу... Пожалуйста... — всхлипнул он. — Я буду стараться... Я всё сделаю, что ты скажешь...

— По-любому сделаешь, уж не сомневайся. Когда я тебя вытащу.

— Я умру!

— Ты мне нужен, и я ращу тебя для себя, так что только попробуй сдохнуть. Не увидишь чертогов Вельхама, не встретишься с великим Утто, не воссоединишься с предками, о которых так грезишь, если сдохнешь в яме, а не в бою. Ты обязан выжить, понял меня?

— А если... если всё-таки нет?..

— Ну... Будет мне, старой карге, уроком, что не воспитала засранца. Ты же знаешь, что без тебя я...

Валко перебил её:

— Прошу, помоги мне выбраться! Я не хочу здесь гнить! Давай продолжим учиться, я больше не ошибусь! Дай мне шанс! Прости, прости, прости!..

Когда Валко закончил плакать, старухи рядом уже не было.

— Э-э-э-эй!!! — Во весь голос заорал Валко. — Кого ещё ты тут убила, кроме меня, мерзкая бабка?!

Он посмотрел на труп с остатками тёмных волос, в выцветшие, но карие глаза, увидел часть начавшего ржаветь доспеха, узнал кусок чёрной накидки с вышитым белым трезубцем...

Валко обречён умирать на трупе одного из своих самых злейших врагов.

6

До того как спустилась ночь, Валко драл горло проклятиями и мольбами, рыданиями и нервным смехом. Старуха не появлялась. В конце концов он совсем выдохся и размяк, поддерживаемый влажными земляными стенами.

Перестав трепыхаться, когда схлынула первая истерика, Валко почувствовал, как запах гниения заполонил его новую тюрьму. Нутро полезло наружу, и Валко буквально вступил в диалог со своим телом, уговаривая себя не блевать — куда это денется здесь, в тесноте, в трупной яме? Еле-еле Валко удалось сдержать рвотный позыв. Подчинив своё тело, он постепенно начал ощущать, что исполняется внутренней силой; того гляди и месяц продержится...

Месяц... Осознание нахлынуло на него, и Валко вновь забился в отчаянии, пытаясь поползти вверх по узкой шахте, но соскользнул обратно на труп.

Месяц, уж ладно, не есть, но не пить... Стены влажные, но Валко не представлял, как будет высасывать из них воду. Скорее землёй подавится.

Три красных ягодки — всё, что осталось от его улова, — лежали под его ногами, на лице трупа. Валко и думать не мог о том, чтоб попытаться добыть их, — желудок тут же скручивало снова.

Как пережить месяц? Старуха не зря назвала этот срок. Она уверена, что Валко выживет. Сомнения высказала лишь в конце, и то неохотно. Если она так в нём уверена, почему он в себе сомневается?

Да потому что она дрянная карга, вот она кто! Бросила его покалеченным в трупной яме!

Но всё же она в нём не сомневается...

Сила. Вот, для чего она заставляла его расслабляться. Замедлять процессы в теле, чтоб месяц считался за день. Народ валко же так умел!

Валко попытался уснуть. Расслабиться невзирая на мерзкий запах, мокрые стены, боль в пальцах и коленках, на труп под ногами, на то, что нет еды и воды, что всё болит и затекает, что вонь невыносима, что становится холодно, очень и очень холодно...

— Мама... — позвал Валко одними губами. Они замёрзли и плохо слушались.

От мыслей о матери Валко ощутил безысходность ещё отчётливее, словно теперь уже не за что и не за кого бороться. Только когда умрёт, он вновь увидится с мамой. Но тут он вспомнил...

— Амили...

Он прислонил к губам тонкий плетёный браслет из чёрных локонов, и от него по всему телу разлилось тепло. Валко надеялся, что Амили не передастся запах гнили и влажной земли, а что она просто почувствует его присутствие и будет скучать о нём. Ждать его. И он обязательно придёт.

Мысли становились вязкими, видения всё более ясными, и вскоре Валко смог погрузиться в сон.

***

Его разбудили капли, барабанящие по макушке. Была ночь, шёл дождь и затекал в яму, пропитывая одежду водой.

Валко запрокинул голову и с наслаждением раскрыл рот, чтобы поймать хотя бы несколько капель. Если будут идти дожди, он точно протянет! Валко аж засмеялся от радости. Будет пить дождь, а там и без еды обойдётся!

***

Ливень кончился, на следующий день наступил зной. В какой-то момент солнце светило точнёхонько в яму и напекало Валко макушку, заставляя обливаться потом. На солнце плоть разлагалась ещё бодрее, и вскоре запах стал просто невыносимым.

«Коль тебя беспокоит бездействие — то ты ничего не понял, — как-то сказала карга во время очередной бессмысленной тренировки. — Торопишься скорей отдать жизнь — валяй. Пока не услышишь собственное тело — не сможешь им управлять. Тьфу, что я тебе втолковываю, когда для тебя сила — просто источник тупой неуёмной ярости».

Услышать своё тело... Ну, Валко прекрасно слышит, как урчит у него в желудке. Если прям вслушаться — как трещат медленно срастающиеся пальцы. Да всё тело буквально воет от боли и усталости!

«Ладно, как руки срастутся, выберусь», — пообещал себе Валко, и с надеждой стало повеселее.

***

Не тут-то было: третьего дня, когда суставы вернулись на место и кости перестали потрескивать, Валко всё ещё не смог «распутать» руки, прижатые к стенкам земляной темницы. Он елозил изо всех сил, но лишь сам на себя сыпал землю, отваливающуюся со стен.

«А может, начать вывинчиваться?» — подумал Валко, и его осенило.

Он напрягся всем телом и принялся нарочито сбивать землю со стен, расширяя пространство. Куски земли наконец присыпали жуткие глаза трупа.

Извернувшись, заставив только что срощенные кости вновь трещать, Валко наконец протиснул одну руку и воздел её к свету в верху шахты.

— Х-ха! — воскликнул он, и губы сами растянулись в улыбке.

Он попробовал зацепиться за влажную стенку и подтянуться хотя бы одной рукой, но в кулаке остался лишь ком земли.

«Это ж лес, тут должны быть корни!» — сообразил Валко и вгрызся пальцами в стенку, пытаясь что-то нащупать.

И нащупал: схватился за влажный скользкий корень и потянул себя вверх.

Корень прогнулся под его весом, но тело осталось зажатым. Валко заработал плечами, чтоб разбередить землю, но тщетно.

В такой позе, с задранной кверху рукой, словно в полёте, Валко остался гнить в своей темнице.

***

День сменялся ночью, ночь сменялась днём, и Валко тянулся то к солнцу, то к луне. Что небесным светилам до его маленькой жалкой жизни?..

***

«Сила... Сила, старая ты карга... — Валко отчаянно затряс головой, смахивая шлёпнувшегося на лицо червя. — Меня наделили силой нашего народа, а я кукую, в рот этой бабке трёхнутой заглядываю! Расслабиться, мол, поспать... Да пошла ты, старая грымза!»

Улыбка превратилась в ухмылку, ухмылка — в оскал, обнажив зубы.

Валко изо всех сил впился себе в плечо вытянутой руки и терзал свою плоть до тех пор, пока рот не наполнился горячей кровью.

Дальше не было никаких мыслей. И чувств тоже не было.

***

Валко словно очнулся от обморока и не поверил, что дышит свежим ночным воздухом. Его макушка торчит из ямы; рот — набит землёй, руки — окровавлены, но он дышит! Он почти на поверхности!

Он чудом преодолел узкое место и теперь мог двигаться; висел враспорочку, упираясь ногами и руками в стенки, по которым карабкался. Земля постепенно осыпалась и ползла вниз, но он держался из последних сил.

О, как же он выглядел сейчас!.. Валко себя не видел и даже не представлял, но это был грязный, кровавый, белоглазый монстр, скалящийся на безразличную луну. Упорный до безумства, сильный до треска собственных костей, сгусток ярости в человеческом обличии.

Внезапно ему так захотелось спать, что он испугался моргать, чтобы не отключиться. Остался последний рывок! Ну же!

Неповоротливая рука захватала воздух, промахнулась по краю ямы, и Валко сорвался вниз.

Преодолевая тот же путь второй раз, он уже не почувствовал ничего. Сила забрала его чувства и разум, и он на лету погрузился в сон.

7

Что-то шлёпнулось Валко на голову. Он был опустошён бесполезным приступом и не отреагировал, пытаясь забыться обратно. Но нечто настойчиво шлёпнуло снова.

Валко задрал голову, и что-то длинное хлестнуло его уже по глазам. Он пригляделся: верёвка.

А в яму свешивалось одноглазое бабкино лицо.

— Хватайся.

Валко попытался пошевелить руками, но, как и прежде, они вновь оказались зажаты.

— Не могу... — прохрипел он.

— Хватайся, пока я тут. Или тебе там уютно?

— Не могу! — гаркнул Валко пересохшим горлом и сухо закашлялся.

Старуха подёргала верёвку, чтоб её конец «плясал» по лицу Валко. Тот сперва офыркивался, но наконец вцепился в верёвку зубами мёртвой хваткой.

— М-м, — в хмыканьи старухи послышалось одобрение. Но недостаточное, чтобы перекрыть её разочарование. — Гляди не перекуси.

Она потянула его наверх. Вес всего тела Валко пришёлся на его зубы, и они затрещали в дёснах. Едва его подняли туда, где шахта начала расширяться, Валко выдернул обе руки из земляного плена и вцепился в верёвку. Зубы, тем не менее, не разжал: влажные окровавленные руки запросто могли соскользнуть.

Оказавшись на земле, Валко лёг на спину раскинув руки и уставился в небо через узор сплетённых крон.

— Ты жалок, — будто бы с горечью бросила старуха. — Ты использовал силу неправильно. Я ждала, что ты понял.

Валко смачно сплюнул кровь — слюны во рту не было, — и привстал.

— Да ну? — прохрипел он, утирая кровь с подбородка такой же кровавой ладонью. — Я должен был тупо сидеть? Ждать твой месяц и не пытаться выбраться?

Валко чувствовал закипающую злость. Вот-вот перед глазами вспыхнут алые цветы, и тело, вновь оторвавшись от разума, сделает дело!..

— Да, должен был, — рявкнула бабка. — Ты на месяц остался без еды и воды, посреди зловония и тухлятины. Для тебя сила — морды бить, как для тех корабельных наймитов. А сила — она не других убивать, она — самому выживать. Сражаться не с себе подобными, а с голодом, жаждой, холодом и зноем. Какая же ты всё-таки дубина.

Старуха развернулась и пошла прочь, не боясь ни его гнева, ни того, что он вдруг сбежит. Валко чувствовал, будто её белый глаз каким-то образом следит за ним и знает его шаги наперёд.

— Идём, — позвала старуха. — Пора продолжать умнеть.