1

Странствующих монахов привечают везде — в маленьких деревнях и больших городах; им отворяют двери в учебные заведения и городские ратуши. При правильном подходе даже наливают в тавернах и знакомят с самыми элитными жрицами искусства любви.

В свою очередь монахи проповедуют божью истину другим и проходят собственные мытарства; собирают как вечные знания, так и мимолётные слухи.

А ещё, именно им, помимо высших слоёв общества, доступен такой всесильный инструмент, как грамотность. Ибо слухи разлетятся истлевшими листьями по ветру, а то, что написано пером или начеркано по глине стилом, не вырубишь, как говорят, топором.

Беседам с местными чиновниками Нэльс предпочёл посещение недавно открытой школы, а после — обосновался в дальнем уголке таверны, под лучинкой, чтоб удобнее было писать, не привлекая внимания. Сегодня он сборщик знаний, нежели их источник.

Он тихо скрипел пером по бумаге, сидя с единственной кружкой, пока очередной посетитель вдруг не вызвал у всех совершенно однозначной бурной реакции:

— Опять ты!

Низкорослый мужичок прошествовал в самый центр зала и закономерно дождался, когда несколько человек, ворча, уйдёт восвояси, ссылаясь на то, что «каждый день слушать этого брехуна уши уже болят». Гаденько захихикав, нежеланный гость сцапал со стола недоеденное и объявил:

— Я тако-о-ое вам щ-щас поведаю!..

— Недобро непожаловать, — пробубнил хозяин таверны. Посетитель достал его так, что тот уже готов был лишиться выручки с него, лишь бы тот поживее убрался. — Давай начистоту, Тэуш: ты распугиваешь мне клиентов.

— Да я — ценнее всех клиентов на белом свете! — рявкнул Тэуш. — Я такое видел, что вы и в кошмарах не видели, дурачьё!

— Опять байку свою затравишь? — спросил кто-то. — Бери мочало...

— ...А твоя бы молчала! — Тэуш показал язык. — Посмотрел б я на тебя, если б ты с «серым зверем» встретился — почаще моего б трепался.

— Всё, хватит! Моё терпение лопнуло! — Хозяин подозвал двух крепких молодчиков. — Забудь дорогу сюда сам, иначе я тебе так по башке настучу, чтоб точно память отшибло!

— Постойте! — вдруг поднялся Нэльс. Его монашеский облик привлёк внимание и хоть немного заставил прислушаться. — Может, этому человеку взаправду есть что поведать.

— Ага, знаем мы, что он поведает, — ответствовали ему. — Уже сто раз слышали, сто первого не выдержим!

— Но ведь сюда приходят и новые люди, — мягко возразил Нэльс. — Они могли не слышать. Пусть говорит, не убудет.

— Ещё как убудет! — кипятился хозяин таверны. — Посетители разбегаются и не приносят выручки. Тут тебе не церковь, всё не на святом духе держится.

Нэльс улыбнулся.

— Я странствую и собираю истории, — сказал он, — и я бы хотел услышать ещё одну, чтоб записать и сохранить на века. Я упоминаю любое место — город ли, деревеньку ли, монастырь или ярмарку, — где впервые её услышал. Разумеется, увековечу и сие замечательное местечко, которое так радушно встретило посланника божьего.

Хозяин сперва смущённо зарделся, но тут же осклабился:

— Хто ж книжки-то эти ваши читает? Знать одна да святоши!

— Вот и представьте, какого масштаба слухи о вашем заведении пойдут в образованный мир.

Тэуш хлопал глазами, до конца не понимая, благословила ли его церковь присесть людям на уши.

— А, бог с тобой, Тэуш, валяй! — отмахнулся хозяин и ушёл в хозяйственную комнату по своим хозяйским делам.

Тэуш приосанился, промочил горло из чьей-то недопитой кружки и завёл свой рассказ — на сей раз куда более цветисто, выверяя каждое слово, которое попадёт аж в целую книгу.

— ...И я крикнул изо всех сил: «Бегите! Бегите и не оглядывайтесь!»... Облачко пара вырвалось у сероголового изо рта, на мгновение скрыв сверкающие бельма... Клинок искупался в смертоносном яде и полоснул чудовище по руке... «Ты не жилец, мразь! Увидимся в Преисподней!»...

— Провались она пропадом, эта знать! — наконец рявкнул хозяин таверны. — Лучше буду всю жизнь привечать трёх калек, лишь бы не слышать больше этого брехуна!

Молодчики всё-таки вышвырнули Тэуша прочь, и тот шлёпнулся в грязь, развезённую людской обувью и конскими копытами.

— Обо мне в книге напишут! — заорал Тэуш, поднимаясь и грозя кулаком захлопнувшейся двери. — А вы сгниёте в безвестности, полудурки!

Он побрёл прочь, потирая зад.

Скрипнула дверь, раздались чавкающие шаги, и кто-то догнал его:

— Постой, друг мой!

Тэуш узнал голос монаха.

— А-а, святой отец, — буркнул он. — Чего тебе?

— Закончи, пожалуйста, свой рассказ.

***

Они вместе вышли из города налегке.

— Да нет у меня ничего, — вздохнул Тэуш на вопрос Нэльса, не забыл ли тот собрать вещи, — кроме болячек и истории этой. И то...

— М-м? Я всё же хотел бы услышать её конец, — сказал Нэльс. — Что всё-таки стало с... «серым зверем»? Как ты с ним расправился?

Тэуш кашляюще засмеялся.

— Да уж, расправился! Дёру так дал, что пятки сверкали, когда он руку себе отрубил.

Нэльс жадно заглянул Тэушу в глаза.

— Поведай!

До этого они были в полумраке, а теперь, при солнечном свете, Тэуш вдруг пристально вгляделся в лицо монаха.

— Чувство, что я тебя знаю.

— Хм? Не припомню тебя в ответ.

— Н-да? Что ж, могло показаться. Вы, монахи, когда волосы вот так выбриваете, — он очертил круг по контуру головы, — все на одно лицо!

Нэльс не обиделся, рассмеялся благодушно, как истинный монах.

— Куда направишься? — спросил он Тэуша.

— В следующий городишко, где меня пока не знают! Чё ещё делать?

— Не против, что я с тобой? Как раз по пути закончишь рассказ.

Тэуш хитро взглянул на монаха.

— А правда, что в книгу твою попаду?

Нэльс осенил себя трезубым знамением:

— Клянусь богом.

— Вот и прекрасно! — Тэуш на радостях даже похлопал Нэльса по плечу. — Надеюсь, в следующем городке найдётся приличная таверна...

***

Приличная таверна нашлась, а вот слушателей — нет: весь город гудел о жуткой резне в поселении двоеверов, что в полудне пути отсюда.

— Поделом! — говорили одни. — Веровать правильно надо было! Вот и настигла их божья кара!

— Такой смерти даже язычники не заслуживают! — причитали другие.

Тэуш закатывал глаза, пока Нэльс жадно впитывал слухи и спешно переносил на пергамент.

— Говорят, это сотворило чудовище, — шептались тут и там. — Не человек, а сплошной ходячий доспех! Он всё ещё где-то бродит и режет всех на своём пути!

— Да ну, сказки!

— Вот те трезубец! — И руки сплетников энергично выписывали в воздухе символ веры.

Услышав о сплошном доспехе, Тэуш резко побледнел и вылетел из таверны на свежий воздух. Нэльс догнал его.

— Всё в порядке? — Он прыгал на одной ноге, разместив на бедре другой пергамент, по которому чиркал пером уже почти без чернил.

Тэуш хватался за слабое сердце, по лицу градом катился пот.

— Я... наверно... пойду, — пробормотал он. — Чё-т’ городишко сей мне не по нраву.

— Мы же только пришли, — изумился Нэльс. — Даже местной кухни не опробовали...

— Вот сам и пробуй! — рявкнул Тэуш и, хромая, бросился куда-то сквозь галдящую толпу.

— Погоди! — Нэльс сгрёб в охапку свои свитки и кинулся за ним. — Я ещё кое-что об истории твоей спросить хотел!..

Чернильница выскользнула из руки Нэльса, и ценнейшее иссиня-чёрное вещество вытекло под ноги горожан. Те презрительно отпрянули от пятна.

— Проклятье... — чертыхнулся монах и бухнулся на колени, спасая своё сокровище. — То есть, прости, господи!

Когда он поднял чернильницу и убедился, что чернил осталось на самое коротенькое письмо, Тэуш уже умудрился скрыться. А горожане, через которых он продирался, оглядывались и кричали: «Кошель! Где мой кошель?!»

2

Звонкая чужая монета отворила Тэушу двери в очередной город, избавляя от лишних вопросов. Сюда он сперва бежал, а затем трусил быстрым шагом, отчего сердце теперь бешено трепыхалось в грудной клетке, как рыба на дне высохшего пруда.

О том, чтоб приступ скорее прошёл, Тэуш готов был молить бога взамен на что угодно: клялся не воровать, не сквернословить, жён не травить, если они у него ещё когда-нибудь будут. Чудо ли это божье, но сердце постепенно утихомирилось, и можно было вздохнуть полной грудью. Тэуш с наслаждением прогнулся в пояснице, щёлкнув суставами, и бодренько почесал в глубь города.

Они все были для него похожи друг на друга — места наживы и развлечений для тех, кому хватило ума и рук на ремёсла вместо копания в земле. Тэуш сам чуть не стал таким, но ему было куда ближе указывать другим, как работать, а не работать самому. Его талант не оценили и в армии, куда он сбежал, прельстившись россказнями о боевой славе солдат удачи. Остаётся быть вольной птицей со слегка подбитым крылом и делать то, что получается лучше всего, — рассказывать истории. Ценность их ведь не в правде, а в пище для скучающего разума, увязшего в рутине. Для того ведь и являются на свет люди, подобные Тэушу? Он как Великий Пророк, вещающий внемлющей пастве...

Улыбаясь так, что чуть лицо не трескалось, Тэуш переулками интуитивно вышел к площади, где уже собралась толпа.

Его толкнула женщина с корзиной хлеба.

— Простите! — бросила она на бегу. — Казнь или проповедь?

— Судя по толпе — казнь, — на глаз оценил Тэуш.

Женщина втиснулась в плотный ряд спин и слилась с толпой, ставшей единым организмом посреди городского камня.

Тэуш тяжко вздохнул: ближайшую половину дня местным будет не до него. До ночи город будет бурлить, обсуждая такое событие.

Ярко одетый глашатай трижды хлопнул в ладоши, и толпа резко смолкла, до этого низко гудящая как рой в улье. Жадные взгляды устремились на эшафот. У виселицы, стуча дрожащими коленями, ни жив ни мёртв, виновник ждал своей участи. Шипастая изнутри петля была какой-то странной — слишком маленькой даже для человеческого ребёнка, туда дай бог сможет втиснуть шею очень голодная мышь.

— Что молчишь, смерд? — театрально обратился глашатай к приговорённому. — До сих пор горазд был болтать! А теперь что, язык проглотил?

Толпа коротко взоржала.

— Давай, — глашатай махнул палачу, — проверь, где там его язык.

Виновник со связанными за спиной руками задёргался, заметался, но палач схватил его за волосы на затылке и запрокинул ему голову, заставив хватать ртом воздух. Рука в толстой перчатке, спасающей от зубов, нырнула в чужой рот и вытащила оттуда извивающийся язык. Приговорённый отчаянно замычал под одобрительные аплодисменты толпы.

— Воров вешают за руки, выкручивая суставы, — напевно вещал глашатай, пока палач тянул шипастую петлю к лицу виновника, — развратников — за срамной уд... А за что вешать болтунов? Рассказчиков, которые льют кривду в уши честному люду как мёд? Лгунов, рассыпающих по городам слухи да небылицы? За гнусный инструмент их злодеяния, разумеется!

Палач накинул петлю за язык приговорённого, и тот задёргал им, раздирая в кровь свой «инструмент злодеяния». Мычание перетекло в гортанный вой, который взвился до визга, когда петля резко затянулась и шипы впились в плоть. Кровь захлестала из раззявленного рта.

Палач отошёл от дёргающейся жертвы и опустил рычаг. Помост уехал из-под ног приговорённого; тот ухнул вниз и повис в «мышиной» петле на единственном языке. Толпа взорвалась овациями прямо над ухом Тэуша.

От натяжения у висельника в языке что-то затрещало — наверно, мышцы, костей-то там точно нет.

— Делаем ставки, сколько он провисит! — кинул клич кто-то, и люди ринулись закладывать свои кровные.

Висельник крутился в петле и слепо глядел в толпу налитыми кровью глазами. Но, едва встретив взгляд Тэуша, будто с укором взглянул ему прямо в душу.

Тэуш отвернулся, вжал голову в плечи и дал дёру с площади, превратившейся в штормовое море злорадного ликования.

«Больше никогда не буду врать! — клялся сам себе Тэуш, то хватаясь за вновь расшалившееся сердце, то зажимая руками рот, будто пряча от пыточной петли. — Не совру ни в едином слове!»

***

— Ну, полоснул ты «серого зверя» ядом, а дальше-то что?

— Да! Давай, договаривай!

Тэуш вновь был в своей стихии: посреди толпы, охочей до россказней, в новой таверне, где его ещё никто не знает. Обычно он очень складно плёл словеса, но тут запнулся и испуганно зарыскал глазами в поисках пути отступления.

— Что сталось с белоглазым монстром? — напирали со всех сторон. — Он сдох?

— Он... был... — только пролепетал Тэуш и почувствовал знакомый шум в ушах, будто сердце резко перестало справляться с перегонкой крови по его жилам. Перед глазами мутнело, и Тэуш понимал, что в таком состоянии не сбежит.

Вошли новые посетители, и внимание временно обратилось к ним. Тэуш выдохнул и попытался сползти под стол.

Странствующие торговцы держались группой и продолжали свой разговор:

— ...Уж Капильятти-то можно верить, он человек слова, — сказал один, в ярко-голубом наряде. — Ему поведал Бигатти, другой человек слова.

— Подтверждаю, — согласился торговец постарше, в тёмно-жёлтом одеянии, — при Багатти был мой слуга, посланный вернуть долг. Он точно не станет врать.

Торговцы в числе пятерых человек ярким пятном расселись прямо посередине комнаты, привлекая всеобщее внимание — не исключительно положительное.

— Да и, посудите сами, упустил бы кто такую выгоду — продать «серого зверя» сильным мира сего? Будь он, конечно, жив.

Тэуш резко выдвинулся из-под стола и сел торчком, во все глаза пялясь на иноземных гостей.

— Неизвестный убийца должен обладать недюжей силой и отвагой, чтобы справиться с этим монстром.

— Какой же он убийца? Он герой, чьего имени, увы, не знает мир.

— Но расправа была воистину чудовищной — «серого зверя» изуродовал явно не меньший зверь. Багатти сказал, даже его серебряные волосы, к сожалению, были испорчены. Наверно, они...

— ...Были отравлены! — взвизгнул Тэуш и подскочил вместе со столом так, что аж посуда подпрыгнула. — Волосы «серого зверя» испортились от яда, которым его отравил я!

Торговцы обернули к нему свои аккуратно выбритые холёные лица с флегматично полуприкрытыми глазами.

— В самом деле?

Тэуш расхохотался над самим собой, ещё недавно дающим нелепые клятвы. «Серый зверь» действительно мёртв — где ж теперь в этом ложь? Тэуш с наслаждением покатал во рту целёхонький язык и сказал:

— Я как раз собирался закончить рассказ, пока меня не прервали! Готовьтесь слушать, как это случилось!

3

— Довольно таинственности, господин, — нахмурился Зельбахар, — скажите, к кому мы едем.

Молодой аристократ нервно рассмеялся, взъерошил волосы на затылке, пригладил их.

— Ну... это...

Они сидели в повозке друг напротив друга. Вокруг повозки верхом — эскорт из кадаландских посланников да Родди с Томисом. Последние старались даже не смотреть друг на друга, не то что разговаривать.

Юноша наклонился к лекарю, прикрылся ладонью от любопытных ушей и прошептал:

— Я не помню!

Брови Зельбахара поползли вверх.

— Я так торопился... был так занят сборами, что... запамятовал имя невесты господина Кангейла. Какой стыд!

Юноша уронил голову на руки. Зельбахар заботливо тронул его за плечо.

— С кем ни бывает... Но от забывчивости могу порекомендовать одно средство, правда, его рецепт стоит денег.

Молодой человек охотно закивал, но тут подозрительно склонил голову набок:

— Вы надо мной шутите?

— Ни в коем разе. Я человек науки, а не дворцовый щёголь, — обиделся Зельбахар.

— Простите... Я только помню, что господин Кангейл увлёкся ею полгода как, — поведал неловкий аристократ. — Она к нему холодна, но он до сих пор не теряет надежды. Даже вызвал вас, чтоб излечить её от душевной хвори.

— Но я не лечу...

— Знаю-знаю! Все лекари говорят, что не занимаются душевными хворями, но вас порекомендовали как истинного кудесника. Возможно, вы что-то придумаете.

Зельбахар вздохнул:

— Не стоит беспокойства, я не брошу в беде избранницу молодого господина. Я слышал о нём много хорошего, а злословят в основном те, чьи нити интриг перерезал отпрыск старого рода Кангейлов. Он неплохо справляется с управлением городом для своих юных лет.

Посланник Кангейла зарделся, словно хвалили его самого.

— Да! Я благодарен всему, что он сделал для меня как боргер и как человек. Когда наши семьи вывели на чистую воду после многовековых махинаций, он не сгноил нас вместе с нечистыми на руку предками, а дал шанс работать уже на него. Господин Кангейл едва старше меня, но он для меня как отец. Или очень-очень старший брат.

— Его избраннице повезло.

— Не то слово! Надеюсь, она поймёт, — с обидой сказал юноша.

Повозку качнуло, и они с Зельбахаром чуть не упали друг другу в объятия. Процессия встала.

— В чём дело? — молодой аристократ высунулся из окошка к кучеру.

Тот повернулся ни жив ни мёртв:

— Там... гора трупов, господин. Сейчас выберем объезд.

Ветерок принёс сладковатый запах гниения. Молодой аристократ зажал нос и пожалел, что отдал Зельбахаровой пациентке платок. Зельбахар без тени брезгливости выглянул наружу.

В десятке шагов от дорожки, за деревьями высилась макушка деревянной церкви. Её трезубцы сплошь облепили вороны. Они пикировали вниз, на падаль, и сквозь кусты можно было различить фрагменты человеческих тел.

Зельбахар выскочил из повозки.

— Господин лекарь?! — Аристократ попытался сцапать его за развевающийся рукав, но промахнулся. — Куда вы?!

— Там могут быть живые, я должен помочь, — отозвался он. — Родди! Томис! Вы мне нужны.

По-прежнему стараясь не взаимодействовать друг с другом, они тронули коней вслед за лекарем.

Они очутились посреди поля смерти. Дома пустовали, будучи уже никому не нужны; церковь теперь служила насестом для птиц.

— По-моему, бесполезно, — сказал Томис через рукав, которым прикрывал нос. — Тут одни трупы.

— Если остался хоть кто-то... — Зельбахар слегка распустил чалму и обернул её конец вокруг шеи, чтобы прикрыть слизистые и оставить только глаза.

— Да они гниют уже! — воскликнул Родди. — Окститесь!

Зельбахар сам убеждался в этом, глядя на изувеченные тела. Но в то же время его разбирало любопытство: кто и чем смог так ровно располовинить торс? Срезы, слегка изуродованные вороньими клювами, выглядят почти идеально. Пока что лекарь знал лишь одно существо, что было способно на такую силу...

— Бертад?! — вдруг завопил Родди.

Зельбахар сорвался к нему, перепрыгивая через трупы. Он смешно задирал халат, стараясь не запачкаться в крови и гнили.

Родди спрыгнул с лошади и кинулся к единственному на удивление целому трупу. Томис тут же подбежал к нему, плюнув на разногласия.

— Нет! Нет, нет, нет! — заорал Томис, хватая за плечи труп.

Лицо, обрамлённое спутанными серыми волосами, было расклёвано воронами; левая культя и целая правая рука — раскинуты в стороны. На месте сердца зиял разрез, после которого не выживет даже тот, кто умеет отключать боль и заращивать раны.

Томис беззастенчиво заплакал, роняя слёзы на изуродованное лицо.

— Прости, что не сберёг... — прошептал он. А затем выхватил меч — так резко, что Родди пришлось отшатнуться. — Кто это был?! Кто отобрал его у меня?! Я убью тебя, слышишь, мразь?!

Томис взлетел на лошадь, с мечом в руке, и жахнул её в бока. Вскинувшись на дыбы, лошадь рванула с места в случайном направлении.

— Стой! — крикнул Родди и вспрыгнул на коня следом .

— Оба вы погодите! — окликнул их Зельбахар. — Я должен осмотреть его!

Родди не дослушал и скрылся в лесу вслед за Томисом.

4

Томис скакал во весь опор и яростно рубил ветки перед собой, швыряя их в лицо преследовавшему его Родди.

— Томис, стой! Пожалуйста! — кричал он. — Прошу тебя, остановись!

— Бертад... Бертад мёртв... — рычал Томис самому себе. — Зачем теперь это всё...

Родди пришпорил коня, чтоб его морда поравнялась с крупом впереди скачущей лошади, и схватил ту за хвост.

Конь Томиса затормозил, зафыркал и попытался лягаться, но Родди вовремя отвёл свою лошадь в сторону и встал поперёк дороги, преградив путь. Конь резко замер и выкинул Томиса из седла.

Тот рухнул на землю, выронил меч, прокатился несколько кувырков и улетел в заросли. Он застонал от боли; на дорожке виднелась кровь.

Родди спешился и кинулся к нему. Томис встретил его лицо кулаком. Мальчик увернулся и перехватил его руку. Вторая рука Томиса безвольно висела вдоль тела, раскрытая ладонь смотрела вверх. Изо рта Томиса сочилась кровь.

— Сволочь! — рявкнул он. — Смерти моей хотел?!

— Тебе надо к лекарю! — затараторил Родди. — Давай, обопрись на меня, и поехали скорее!

— Пошёл к дьяволу! — пихался Томис. — Мелкий гадёныш!

Вторая рука Томиса действительно не шевелилась. «Надеюсь, не перелом, а просто вывих, — подумал Родди. — Главное, чтоб согласился вернуться, полечиться у Зельбахара».

Родди поднял Томиса, заставив опереться на своё плечо, наскоро приторочил его меч себе к поясу и повёл к лошадям. Передвигался Томис неважно, но всё пытался отбиться.

Родди уговорил свою лошадь пригнуться и усадил Томиса, а следом сел сам, позади него.

— Какого чёрта ты вновь встаёшь у меня на пути? — прорычал Томис. — Какого чёрта чуть меня не угробил, а теперь... что, спасаешь?

— Я... ну... сделал это, чтоб ты согласился вернуться под предлогом лечения...

— Потому меня покалечил?! — Томис закрутился в седле, пытаясь добраться до Родди единственным работающим кулаком.

— За руку прости, я думал, просто разобьёшь лоб или типа того...

— Мелкий засранец!

Уклоняясь от кулака, Родди подхватил коня Томиса под уздцы и повёл следом.

— Я же стал тебе омерзителен после того случая в борделе, — прорычал Томис. — Чего ты ко мне прицепился?

— Вовсе ты мне не омерзителен, — фыркнул Родди. — Я просто подумал, что ты... из этих...

— Из флогелланов? Ещё чего. Ты совсем дурак, Родди? Хотя чего с тебя взять, с ребёнка, не знаешь, как взрослые иногда играют...

— Да не ребёнок я! — У Родди на глазах аж выступили слёзы. — Просто... кроме тебя у меня нет друзей. Стоило с Нэльсом сойтись — тот свалил, монах хренов. А после — я предал девочку, которая мне доверилась. Из-за Бертада... Он твой друг, да. Но моим другом всё это время был ты!

Томис замер и долго молчал, пока Родди хлюпал носом.

— Да ну? — наконец отмер он.

— Ну да! Ты просто не замечал меня из-за Бертада. А тот — просто коварный ублюдок. Сперва пытался всех подбить пойти туда, куда ему одному нужно. Сбежал, потому что ему на нас было плевать. И на тебя тоже, Томис, вдумайся. И вот он мёртв, потому что бросил друзей. Тебе до последнего было не плевать на него, но он и тебя предал. Стал бы он сбегать от того бинтоголового? Да размазал б его одной левой! То есть... правой... Но Бертад подло кинул тех, кого ещё волновала его серая шкура. Ух, как же бесит!

— Брось ты. О мёртвых плохо не говорят, — наконец сказал Томис спокойно. — Знаешь, я... рад, что ты веришь в меня, Родди. Правда, очень рад.

5

— Всё в порядке? — захлопал глазами посланник Кангейла.

Он встретил Родди с Томисом на полпути: одолжил лошадь у одного из своих спутников, чтобы догнать ребят. Родди смутился.

— Простите, что заставили нервничать, господин, — пробормотал он. — Всё хорошо...

— Да ничего страшного! — открыто улыбнулся юноша. — Главное, что хорошо.

Он развернул коня, и они поехали втроём.

— Какая чудовищная резня, — вдруг сказал юный аристократ. — Это не мог сотворить человек.

— Увы, на такое способны именно и только люди, — мрачно усмехнулся Томис. — Вы, видать, носа из города не казали, иначе б знали о мире поболее.

— Томис! — шикнул Родди и ткнул его в здоровое плечо.

Но аристократ не обиделся на панибратство.

— Увы, я знаю. В Кадаланде кровь текла рекой после того, как сцапали заговорщиков-взяточников, среди которых была и моя семья. Но даже тогда палачи не были столь жестоки, хотя моя родня и им подобные сами отправили на плаху немало мирных людей.

— Хорошо вы думаете о людях, господин, — усмехнулся Томис, — раз в вашем мире на зверства способны лишь нелюди. Но это к лучшему, на таких, как вы, мир держится или типа того.

Аристократ смущённо пожал плечами и вдруг отвлёкся, совсем по-собачьи принюхиваясь к воздуху.

— Мертвечинку вынюхиваете? — усмехнулся Томис.

— Как раз наоборот! — изумился аристократ. — Воняло на все угодья, а теперь — прямо цветочный аромат. М-м, каков букет!

— Цветочный? — фыркнул Томис. — Ранней весной-то? Цветов на тьму шагов не видать. — Он демонстративно огляделся, сделав ладонью «козырёк». — У вас бред, господин. Выехали из города — уже умом тронулись. — И тут его лицо вытянулось.

— Что, унюхали наконец? — усмехнулся аристократ.

— Я тоже чувствую, — сказал Родди. — Откуда-то... оттуда?

Он указал в чащу, где за буреломом не было видно, растут ли хоть какие-нибудь цветы.

— Поехали посмотрим? — оживился аристократ.

— Э, нет! — замотал головой Томис. — Вдруг в болоте каком утопнем? Я тонул вот, приятного мало, вам скажу!

— Да вроде болота я там не вижу... Тогда я сам, а вы тут подождёте, ладно?

— Послушайте-ка, господин уважаемый, — процедил Томис. — Если вы там сгинете — все шишки посыплются на нас, простолюдинов. Лишь потому, что мы рядом стояли. Что мы вас, мол, в болотце-то и подтолкнули. А мы вас, так-то, ваще не просили за нами шастать.

Аристократ с мечтательным сожалением поглядел в сторону, откуда доносился аромат, и, пожав плечами, вернулся на тропинку.

— Прошу простить мне моё инфантильное поведение. Меня иногда очень тянет побыть как ребёнок, — вдруг признался он. — С ранних лет я помню лишь интриги, измены, заговоры да перстни с ядами у всей своей семьи. Ребёнком я очень завидовал детям горожан и даже бедняков — бегают где хотят, птиц гоняют, играют в мяч, живут себе в тесноте, но не в обиде...

Тут уже не Томис, а Родди мрачно расхохотался.

— ...А потом родители сдают тебя в армию, потому что вас, голодных ртов, слишком много. Благодаришь бога, что в младенчестве не околел, а потом и не знаешь, что лучше. И гонять птиц и в мяч играть никто тебе не даст — либо работаешь, либо не ешь. Не говорите о том, чего не знаете.

Молча, они выехали обратно, в долину мертвецов, и вновь поперхнулись гнилостным запахом. Родди и Томис спешились, подошли к Зельбахару, склонившемуся над телом Бертада.

— Тут... это... с Томисом беда приключилась, его осмотреть бы, — попросил Родди.

Зельбахар будто не слышал: скрупулёзно разглядывал культю мертвеца.

— Господин лекарь?..

Зельбахар, державший наготове свои баночки-скляночки, быстро убрал их в складки халата. Затем поднял глаза на Родди с Томисом и изрёк:

— Руку отрезали посмертно. Так что это — не он. Это не «серый зверь».

***

У Томиса подкосились ноги, и Родди пришлось его поддержать. Сам Родди вмиг помрачнел.

— Серый... кто? — вдруг переспросил аристократ, и Зельбахар, не ожидавший его тут, вздрогнул.

— Вам не стоит быть здесь, юный господин, — сказал лекарь с упрёком в голосе. — Зрелище не для ваших глаз.

— Я привык, — ответил тот. Томис раздражённо цыкнул. — Вы сказали «серый зверь»? Кто-то из народа валко? Но они все давным-давно мертвы...

— Сказали же, что не он! — рявкнул Томис.

— А мог быть он? — захлопал глазами аристократ.

— Не мог! Просто похож! Просто напомнил нашего боевого товарища, и всё! — нервничал Томис.

— Я смутно слышал о том, что Истинно Святой Орден возвращался в земли близ валко не так давно, — задумчиво сказал посыльный Кангейла. — Неужели там ещё кто-то выжил?..

— Да бред это всё! Забейте! Не берите в голову! — огрызнулся Томис.

— Ладно-ладно! — Аристократ примирительно поднял руки в чистых светлых перчатках. — В конце концов, это всего лишь слухи, и нас там не было, чтоб подтвердить или опровергнуть. А я не люблю болтать о том, чего не видел. Забудьте, что я вообще об этом заговорил.

— Вот ещё, развели базар! — вдруг встрял Родди. — «Серый зверь» — это армейская кличка нашего друга. «Зверь» — потому что был лютый воин каких поискать. А в молодости он звался «чёрным зверем»... — Родди поймал изумлённый взгляд Томиса, но решил врать до конца: — ...Ну, пока не поседел.

— Чего это «был»-то? Он и есть! Наш друг может быть жив! — с искренней радостью воскликнул Томис.

— Не рванёшь больше никому мстить? — усмехнулся Родди, возвращая Томису его меч. Тот торжественно, хоть и в шутку, поклялся не вести себя как дурак.

— А теперь перейдём к живым. — Зельбахар встал с корточек и пристально взглянул на Томиса. — Кому тут нужна срочная лекарская помощь?

6

Анти всю ночь ворочалась с одного бока на другой, и, едва забрезжил рассвет, села, пусто глядя куда-то в лес. Ныли намятые бока; корни дерева, под которым она спала, впивались в зад аж через накидку, рубище и штаны.

Сидя она даже задремала, а проснулась, когда над головой истошно чирикали птицы.

— И вы туда же, — проворчала она, и сквозь сон медленно осознала, что птицы не над головой, а на голове. — Ну всё, Бертад! Ты как хочешь, а я — в таверну!

Анти яростно взъерошила волосы, полные пуха, веточек и другого мусора. Волосы Анти, напоминающие солому, отлично подошли для того, чтобы начать устраивать гнездо.

Птицы с оскорблённым чириканьем взвились прочь, искать местечко поспокойнее.

— Бертад! — заорала Анти ему в ухо. Тот спал рядом в одном своём рубище, с культёй вдоль тела. — Слышь, Бертад! Ах ты...

Анти вскочила и принялась собирать пожитки, проверяя, на месте ли сундучок, заваленный церковной утварью.

Валко лёжа повернулся к ней и долго молча смотрел, пока та не заметила, что он проснулся.

— Знаешь, что?! — Она ткнула в него пальцем. — Сверну в ближайший же город, и всё тут!

Валко утомлённо вздохнул, будто устал сразу, как проснулся. А то и как родился.

— Нет, — сказал он.

— Да-т! — Анти зашипела как рассерженная кошка. — Я скоро так околею! Поди не умею как ты в земле годами лежать! И на земле тоже!

— В город нельзя...

— Слышала я уже! Но я хочу сбагрить немного добра, — она со звоном потрясла мешком, — пожрать досыта и наконец приодеть твой голый зад. Ну ладно, последнее — опционально.

Валко наконец сел, вытряхнул из серебра волос листья.

— За нами следует тот монстр, не забывай.

— А я помню! Ещё как помню. Потому считаю, что безопасней всего не торчать как перст посреди леса и вонять человечиной на всю округу, а затеряться в городе. Даже если бочкоголовый явится, мы быстро об этом узнаем.

— И подвергнем других опасности?

Анти чересчур наигранно развела руками:

— Такова жизнь!

Валко вдруг что-то вспомнил, запустил руку в складки рубища и извлёк тот самый кошель, что срезал с собственных штанов, прежде чем отдать их мертвецу.

— Воняем человечиной, говоришь? — Он взвесил мешочек в руке.

— Чего там? — Анти тут же сунула любопытный нос. В прямом смысле: когда Валко зубами распустил тугие завязки, ей в ноздри ударил резкий аромат душистых трав и свежести, и Анти чуть не занырнула туда носом. — М-м-м... — Она забалдела. — Откуда у тебя это чудо?!

Анти попыталась сцапать мешочек, но полоснула по воздуху — Валко отвёл руку.

— И даже не поделишься! Жадный засранец!

— Поделюсь.

***

Птицы на голове и корни под задницей были не худшим началом дня. Ледяная вода — стократ хуже!

Валко позволил Анти не входить в реку, а обтереться на берегу, но и так весенний ветерок совсем не ласково кусал влажную кожу. Анти яростно растирала пупырчатую кожу тряпицей, пропитанной мыльной водой, — да, в кошелёчке Валко оказалось самое настоящее душистое мыло. Истинное сокровище! Лишь это слегка согревало — и то душу, а не тело.

Анти взглянула на Валко — точнее, его спину. Тот зашёл в воду по ягодицы и бесстрашно присел, погрузив под воду голову. Вынырнул — серебряно-белый, без единого шрама на гладком торсе, худом, но с рельефом мышц. Он принялся мылиться, и в пене стал похож на восставшего морского бога с телом из бурунов.

«Даже на меня не смотрит!» — оскорблённо подумала Анти.

Она не выдержала, и её рука скользнула в промежность.

Тепло растеклось по телу, истома овладела всем её существом, и воображение пустилось в дикий развратный пляс. В нём серебряноволосый чужак, ведомый её фантазией как кукла похотливого кукловода, мял и гладил её крохотную грудь своей огромной ладонью. Анти пыталась добавить в эту бесстыжую сказку ощущения от ласк обрубленной рукой, но не могла домыслить их в точности. Любопытство терзало авантюрную душу Анти, а всё более смелые способы взаимодействия с её телом лезли в голову, пуская по нему дрожь.

— Кончила? — не поворачиваясь бросил Валко.

— Что?! — вскрикнула Анти и выдернула руку. — Откуда ты...

— Мыться кончила?

— Нет, — проворчала она. И пробурчала под нос: — И мыться тоже.

Она взяла другую тряпицу, без мыла, и смыла с себя пену. Стёрла мыло с волос, распушила их, став похожей на взъерошенного жёлтого птенца.

— Теперь всё. Поворачивайся!

— Оделась?

Анти заскрипела зубами. Набросила рубище, сердито затянула пояс.

— Угу!

Только тогда Валко повернулся и пошёл по дну к берегу, рассекая ледяную воду. Легко вспрыгнул на берег, держа руку между бёдер.

— Ты меня дважды голой видел, чего целомудрствуешь? — невесело усмехнулась Анти. — Я тебя тоже видела, если что.

— То случайно. А нарочито не будем.

Он быстро завернулся в рубище, повозившись лишь с левым рукавом. Одеваться он стал гораздо ловчее. Того гляди совсем приспособится.

Вдруг Валко заговорил:

— Я хотел рассказать, когда из деревни вышли. Кто я, за чем иду.

— За чем — и так знаю. Вернее, за кем. Ты идёшь за ней.

Валко вздрогнул и серьёзно взглянул на Анти.

— Откуда про неё знаешь?

— Женская чуйка сработала, — фыркнула Анти. — Ну, поцелуй же. Ты не хотел, чтоб я его «крала». Да и не смотришь на меня как на женщину. У тебя кто-то есть. И я уверена, что именно женщина.

Валко посмотрел на неё удивленно, а затем, когда дошло, цыкнул и усмехнулся.

— Она меня ждёт. И я спешу, потому что... — Валко покрутил обрубком левой руки, отстранённо разглядывая то, что от неё осталось. — ...С рукой я утерял путеводную нить.

Анти вопросительно приподняла бровь.

— Прям так, — кивнул Валко для убедительности. — Мы носили браслеты — он вёл меня к ней и передавал её чувства.

— То есть, когда кто-то из вас... — Анти сделала многозначительный жест. — ...То другой тоже хочет?

Валко закатил глаза, неохотно кивнул и повёл плечом, что явно считывалось как «да».

— Потряс! — воскликнула Анти. — Звучит как то ещё колдунство. А где прикупить таких браслетиков, в аптеке?

Валко усмехнулся и мотнул головой:

— Мы сплели их сами из наших волос.

— Оу... — Анти покрутила на пальце прядку. — А потом кровью окропили или типа того? Ну, чем вы их заговорили?

— Ничем. — Валко пожал плечами. — Оно само.

— У вас волосы волшебные, что ль?

— Вроде того.

Анти подёргала собственные:

— Мож’, и у меня тоже?..

— Хах, нет. — Валко сказал это так уверенно, почти нагло, что Анти кольнула обида. — Один из пары должен быть... мной.

Анти натянуто рассмеялась:

— Ну, ты уже занят! Не подскажешь, где второго такого откопать? Ладно, это был праздный интерес, не бери в голову. Мож’, такие, как ты, не в моём вкусе. Просто поинтересовалась, ничего личного. Ну чё, потопали?

И они потопали, перед этим положив в мешок Анти и натерев одежду остатком кусочка мыла, на который Валко расщедрился. Аромат напоминал Анти о двух типах мест: публичных домах и ванных комнатах знатных господ и дам. Именно там её нос чуял нечто подобное этому мыльцу, происхождения которого Валко не раскрывал. Откуда оно у него, однорукого оборванца, выкопавшегося из могилы?..

Культя Валко была почти на уровне глаз Анти. Она долго косилась на неё, затем спросила:

— То есть, ты потерял руку, и, таким образом, утратил связь со своей пассией?

— Кем?

— Избранницей. Суженой. Как её там?..

— Да.

— Руку сожрали?

— Чего?

— Ну, если б её отрезали и она просто упала на землю, можно было бы снять браслет.

— Думаешь, я не пытался? — мрачно усмехнулся Валко. — Я искал руку. Она исчезла.

— Ну-у... Либо её таки съели, либо кто-то забрал браслет. Кто-нибудь о нём знал?

Валко крепко задумался, но Анти перебила вязкий поток его мыслей новым вопросом:

— А как ты вообще руки-то лишился?

Валко пожал плечами.

— И этого не помнишь?!

— Да. Знаю лишь, что был в силе.

— А, том состоянии, в котором ты с «бочкой» дрался?

Валко кивнул.

— И... так каждый раз?

Вместо ответа и даже кивка он полез в тайники своего рубища и извлёк бутыль вина для причастий, которую Анти прихватила из церкви. Откупорил с хлопком под жадным взглядом Анти, и до неё донёсся лишь терпкий тяжёлый аромат кроваво-красного напитка. Валко сделал глоток и лишь тогда протянул бутыль Анти.

— Всё не пей, — сказал он, когда та жадно присосалась к горлышку. — Это чтоб я не вошёл в силу.

Анти утёрла рукавом алые «усы».

— Э, зачем?! Вдруг на нас нападут? Я с пьяным телом не справлюсь!

— Мне нельзя входить в силу так часто, — мрачно признался Валко. — Я... теряю людскую сущность.

Анти пригляделась к нему: он, конечно, и так мало похож на обычного человека — откопанный из-под земли, бледный, седой и сероглазый, — но всё ещё не выходил за рамки того, что лично Анти, по своему немалому опыту, назвала бы «людской сущностью». Вот благообразный священник из монастыря к западу отсюда, питающий слишком сильную симпатию к послушникам, или жившая в её родной деревне мать, сворачивающая шеи своим новорождённым детям, действительно остались лишь хрупкими человеческими оболочками, внутри которых в душевной гнили копошились черви, исторгнутые чревом Преисподней. Может ли Бертад быть или стать таким?

Да конечно же, может.

7

Именно благодаря истрёпанным рубищам и церковной утвари в походном мешке Валко и Анти беспрепятственно вошли в город: их сочли странствующими паломниками, несущими в дар местным церквушкам трезубия и иконы. Анти очень убедительно поведала, как икона, к которой уж начал подозрительно приглядываться стражник, описывала круги над лесами да болотами — вражеское войско всё в топи попровалилось, а им, бедным странствующим монахам, удалось лишь с божьей помощью спасти церковные ценности из лап злостных расхитителей. Валко так же убедительно молча кивал.

Едва они проникли в глубь города, как осы-убийцы в пчелиный улей, Анти потянула Валко в лавку под вывеской с иголкой и ниткой. С него сняли мерки, и Анти осталась трепаться с женой портного о хитроумных женских фасонах, делающих грудь выразительнее. С тяжёлым вздохом Валко пошёл бродить вдоль торговых рядов в ожидании, когда свежую одежду подошьют под его габариты.

Он разглядывал поделки плотника, осознавая бесполезность своей единственной оставшейся руки с огрубевшими пальцами. Подмечал искусность простых ожерелий, вокруг которых пищали девушки и огорчались, не находя в кошельках достаточно монет, чтоб украсить шею или запястье. Валко смотрел на украшения и представлял их только на Амили — не все, лишь нежно-голубые, с круглыми бусинами, напоминающими форму её пышных локонов, мягко лежащих на плечах словно тёмные облака.

Но не было на свете украшения ценнее для Амили, чем простой браслет из серебристых волос...

С изящного металла Валко невольно перевёл взгляд на металл смертоносный — оружейная лавка встречала его гордо воздетыми кверху мечами, пиками и кинжалами.

Свой меч, которым его снабдил ещё граф Молдрес, Валко ни разу не вынимал из ножен. Нынешняя судьба клинка ему неизвестна, и он даже рад, что жизнь развела их, — его ладонь больше никогда не познает никакого оружия. Равно как Валко больше никогда не станет сражаться. Ни за кого. И ни за какую ценность.

Тут кто-то свистнул прямо у него над ухом. Валко развернулся — и успел увидеть, как ему в лицо летит остриё меча.

***

Валко сорвал с держателей ближайший меч и в последний миг остановил чужой клинок у самого своего лица.

— Потрясающе, — улыбнулся владелец клинка — высокий, чуть ниже Валко, мужчина крепкого телосложения, с характерным для кузнеца, загорелым от печного жара лицом. — Двуручник одной рукой, да с такой скоростью.

Валко раздражённо оттолкнул его меч тем, который схватил, и опустил оружие, почти брезгливо держа в вытянутой руке.

— Я не ошибся, что счёл вас воином, пущай вы монах, — продолжил кузнец, вешая свой меч на стену. — Это оружие выбрало именно вас.

Он кивнул на двуручник, который Валко всё ещё держал в единственной руке. Валко фыркнул.

— Тем не менее, вы с ним аж расстаться не можете.

Валко подбросил меч, перехватив не по-боевому, так, чтоб передать кузнецу. Тот не спешил забирать товар.

— Монах я, к чему мне, — не очень убедительно пробурчал Валко. — Не сражаюсь я.

— Сражаетесь. Меня не обманешь, — одобрительно сказал кузнец, и Валко скривился. — И я не про солдатскую долю. Вы каждый день сражаетесь за свою жизнь.

— Нет. Молюсь — и как-нибудь, с божьей помощью.

— На бога надейся — а клинок держи острым.

— Я не собираюсь отнимать жизнь.

— Сражаться — не всегда отбирать чужую. Это ещё и защищать свою.

Лишь та, кому довелось познакомиться с Валко-Бертадом перед невидимым лицом смертельной стальной угрозы, поняла бы по устремлённому в глубь его разума взгляду, о ком — или чём — он подумал.

Он вновь перехватил меч, но уже так, что было ясно — он его не отдаст, — и сказал жёстко:

— Кровь никогда не обагрит этот клинок.

— Ваше право, — усмехнулся в ответ кузнец.

***

Валко вбежал в лавку портного, где Анти с его женой вовсю хихикали, примеряя платья. Решимость Валко насторожила Анти: она уже выучила своего партнёра достаточно, чтоб считывать серьёзность его реакций.

— Я возьму, — не спросил, а сказал он, вынимая из мешка Анти на глаз несколько церковных украшений. Поймав любопытные взгляды портного и его жены, Валко с неожиданным для себя изяществом выкрутился: — Пойду в церковь, помолюсь и передам дары.

Анти прикинула, сколько за них можно выручить, и обомлела.

— И за меня помолись поусерднее... — пробормотала она, но Валко уже бежал восвояси.

8

Мешок Анти заметно поскуднел, когда они наконец вышли из швейной мастерской. Рубища они превратили в накидки поверх льняных рубах, заправленных в новенькие штаны. Заветный кошель по просьбе Валко снова пришили к штанам изнутри.

— Ладно, это того стоило. — Анти одобрительно взглянула на меч у Валко на поясе, который тот продемонстрировал, приподняв накидку. — Теперь верю, что нам есть чем снести бочкоголовому его бочку. Ну что, пойдём обмоем обновочки?

— Ради этого всё ведь и затевалось? — устало спросил Валко, но на его губах появилось что-то, что отдалённо напомнило улыбку.

— Конечно! Приодеться как следует и попасть в цивилизованное общество! — Анти поправила на плече мешок. — Ну, с богом!

Анти влекло в таверну словно тайным чутьём: она быстро сориентировалась, где им с седоволосым другом отметить удачный вечер. Но, когда она уже готова была толкнуть дверь, Валко сгрёб её за плечо.

— Э?!

— Тс-с, — шикнул Валко.

Внутри кто-то бурно вещал очередную байку-однодневку, но почему-то Валко весь обратился в слух. Анти недовольно приподняла бровь, хотя своевольничать не стала.

— Он... — вдруг прошептал Валко. — ...Говорит обо мне.

***

Валко ворвался внутрь вперёд Анти, как раз когда слушатели почти взяли Тэуша в кольцо.

— Он не лжёт.

Его глухой голос заставил всех замолчать, а Тэуша — захлебнуться то ли слюной, то ли словами.

— Н... н... н... т... т... т... — залепетал он, бледнея до синевы.

Анти прорвалась следом, стукнула кого-то мешком и прошествовала в глубь таверны, показывая, что она тут надолго. Она сбросила мешок с плеч, смачно хрустнула позвоночником, выгнувшись назад.

— Зачем обрывать на интересном месте? Люди любят подробности. И я тоже!

Тэуш, этот мелкий приземистый мужичонка, буквально вспорхнул на стол, пробрался по чужим плечам и головам и прокатился мимо Валко к выходу. Задыхаясь, он бежал прочь, стараясь затеряться в городе.

Валко, не говоря ни слова, ринулся за ним.

Она заметила взгляды, устремлённые только на дверь, в которую сбежали эти двое. А трактирщик даже не подсуетился принять у Анти заказ.

— Где мой ужин? — раздражённо спросила Анти.

— Это же «серый зверь», — шептались люди, не обращая на неё внимания. — Он самый! То-то брехун Тэуш как будто призрака увидел...

Анти едва удержалась, чтоб не врезать кулаком в ладонь. Так она и знала! Чуяла, что с её спутником что-то не так! Точнее, не так абсолютно всё. И сила, и серые, а не седые, волосы, и все прочие странности, которые кидались в глаза, но Анти слишком привыкла к безумству этого мира.

Все взгляды обратились к ней, как к той, кто зашёл с ним вместе.

— Что? — непринуждённо спросила Анти, но рука её приготовилась схватить кинжал.

— Ты с ним, да? Ты шляешься с «серым зверем»?

Напряжение повисло в воздухе, концентрируясь вокруг Анти.

— Я? — наконец фыркнула она. — Да знать я его не знаю!

***

Тэуш на бегу сплюнул и обернулся: «серый зверь» был уже совсем близко.

Ноги Тэуша предательски подкосились, он упал и проехался пузом по мостовой. Закрёб ногами по камню, пытаясь встать раньше, чем его нагонит серая смерть.

Его сгребли за шиворот и развернули к бледному лицу с провалами ледяных глаз.

— Пощади! — заплакал Тэуш, позорно пуская сопли. — Умоляю! Я всего лишь жалкий выдумщик...

— Расскажи мне, — потребовал глухой голос напористо, но без угрозы.

— А? — всхлипнул Тэуш и захлопал глазами.

— Расскажи мне... про меня.

— В... в смысле? — Тэуш даже икнул.

«Серый зверь» затащил его в подворотню, подальше от случайных прохожих.

— Я хочу знать, что тогда было, — прошептал он, дыша Тэушу прямо в лицо.

Сероволосый монстр на удивление приятно пах — чаще всего так пахли женщины и аристократы, следящие за собой. Из-за этого он казался Тэушу ещё менее реальным, словно какой-то астральный дух или сказочный персонаж. Пока они были в одном отряде, Тэуш никогда не подходил близко — его и не подпускали, ведь всем, чем он был занят, это «подай-принеси» в тылу. Он воспринимал «серого зверя» загадочным оружием, но в глубине своей мелочной душонки завидовал тем трём ребятам, которые так близко и непринуждённо подобрались к нему. И которые вместе с лекарем слиняли с повозкой разбойников.

— Если я соврал, то... прости меня! — Тэуш хватал потными руками его за запястье: кожа «серого зверя» была сухой и холодной. — Я просто хотел всех впечатлить... Мне за это еду дают и порой даж’ не просят вон... Я тупой, жалкий, ничтожный червь!..

«Серый зверь» спокойно выслушивал исповедь, едва ли тронутый плачем смертного.

— Я хочу знать, что было на самом деле в тот день. Как я потерял руку.

— Так ты... не помнишь? — растерялся Тэуш.

«Серый зверь» отрицательно мотнул головой. На миг замогильный голос и ледяные глаза перестали пугать Тэуша. Он почти-почти увидел в нём человека, которого не разглядел в отряде.

Тэуш согласился сказать, если «серый зверь» хотя бы перестанет его душить. Тот сразу выпустил Тэуша, но всё ещё закрывал собой путь к отступлению.

— Меня, как выяснилось, вообще даже не за тобой послали, — начал он свой рассказ. — Это я так подумал, потому что этот... у-у-у... — Его аж пробила дрожь. — ...Герцог Кордас послал меня во главе своего отряда за неким «ним». Ну я и подумал, что он про «серого зверя» — ты же всем нужен. Я до сих пор не знаю, кого именно он искал.

Дальше Тэуш сбивчиво и совсем не так красочно, как в тавернах, описал, как «серый зверь» раскидал отряд герцога, оставив от них лишь пустые доспехи.

— И вообще, ты... — Он снова всхлипнул, внезапно расчувствовавшись. — ...По-видимому, пытался меня спасти.

«Серый зверь» уставился на Тэуша сверху вниз, и его брови совсем на мгновение дёрнулись, меняя бесчувственную гримасу на что-то, подобное человечьему выражению.

— Что было потом? Что моя рука?

Тэуша аж передёрнуло:

— Ты отрубил её! Сам!

«Серый зверь» поморщился как от боли, прикоснулся к своей культе.

— Как? И зачем? Ты... правда отравил меня?

Тэуш отступил, врезался спиной в стену.

— Н... нет! Клянусь, нет! Насекомое... Сколопендра...

Вдруг «серый зверь» напрягся и весь вытянулся в сторону улицы. Скоро и Тэуш расслышал шаги и лязг доспехов городской стражи.

Он вцепился в руку «серого зверя» и спрятался за его спину.

— Это за мной! В этом городе врунов вешают за язык! Спаси, умоляю!

Стража заблокировала оба выхода из проулка, взяв беглецов в «коробочку». Тэуш кружился вокруг «серого зверя», не зная, с какой стороны прятаться — стража была везде.

Тот не спешил сопротивляться: недовольно цыкнул, устало и даже как-то разочарованно потянулся к мечу. Смельчак из стражи сделал выпад и выбил копьём меч из его неверной руки. Остриё оцарапало ему тыльную сторону ладони; между пальцами заструилась кровь.

«Надо бежать, пока он и меня не задел!» — Тэуш обхватил голову руками... но ничего не произошло.

Тэуш уставился на «серого зверя»: тот с мрачной усмешкой пялился на раненую руку.

— Сегодня я бесполезен, — с горькой усмешкой бросил он Тэушу.

Тот издал нечленораздельный звук, но тут же воспрял. Воспользовавшись замешательством, с поразительной для себя сноровкой Тэуш схватил его меч и выскользнул из-под руки «серого зверя». Он прибился к стражникам, прячась за их покрытыми доспехом спинами.

— Это я, я нашёл его! «Серый зверь» пойман мной! — гордо заявил Тэуш, срываясь на нервный смех.

Серые глаза обожгли его холодом, когда седоголовый монстр кинул на него усталый взгляд. В нём не было ни злости, ни разочарования — только смирение.

Стража приблизилась, чтобы его скрутить.

«Серый зверь» всё равно сдался не сразу: он вяло сопротивлялся, его немного вело, — и его жестоко избили копьями, кулаками в плотных перчатках и сапогами с тяжёлыми железными вставками, чтобы наверняка. В конце концов его удалось связать — когда «серый зверь» кулем рухнул на мостовую, исторгая из лёгких хрип. Для этого стражникам пришлось обмотать верёвку вокруг его тела — второй руки, чтобы сцепить запястья, ведь не было. На голову набросили мешок.

— Ловили брехуна, а попалась рыбка покрупнее, — довольно усмехнулся стражник, что выбил у «серого зверя» меч, и обернулся к Тэушу: — Считай, тебе повезло.

Он отобрал у Тэуша меч, и тот протестующе залепетал:

— А... но... это мне в качестве награды!

— Награды?! — рявкнул стражник. — В качестве награды мы тебя отпустим с целёхоньким языком. Так что веди себя тихо и радуйся, что легко отделался.

Тэуш смотрел вслед страже, ведущей хромого «серого зверя», и в его голове уже зрела новая история. На сей раз даже почти правдивая.

9

В светлую, хорошо обставленную комнату, о которой и не скажешь, что камера в темнице, ввели рослого мужчину с мешком на голове, пропитанном кровью. Он был истрёпан и окровавлен, с единственной рукой — культя другой пряталась под накидкой из грубой ткани.

Его обыскали: изъяли бутыль вина для причастий да кошелёчек с крохотным куском мыла и свёртком с чем-то сушёным, что пробовать не рискнули, а вот мыло тут же присвоили. Да и бутыль вина пошла по рукам: стражники быстро опустошили её в качестве морального возмещения за риск при поимке такого опасного типа.

Наконец мешок сдёрнули с его головы, и командир стражи увидел, кого удалось сцапать.

История сделала оборот.

— Вновь вербовать меня будете? — Пленник заговорил первым. Он огляделся и мрачно усмехнулся: — На сей раз тут покрасивше.

Командир стражи сердито воззрился на подчинённых.

— Что это ещё за отброс? — рявкнул он.

Стражник, что руководил ловлей, тут же сменил самодовольное выражение лица на недоумённое. Он только что отведал изъятого вина в качестве самопоощрения за проделанную работу, и тут такое.

— Э-э... Это же сам «серый зверь»!

— Будь это он — ни за что не дал бы себя схватить. Они сильны и безжалостны, заращивают себе раны, а этот... Ну только посмотрите на него. Даже руки нет!

Пленник загадочно усмехался.

— Этот человек что-нибудь сотворил? — строго спросил командир свою стражу.

Те переглянулись, пожали плечами.

— То есть, вы задержали невиновного, избили, отобрали его имущество — и ещё ждёте поощрения?! Да я б вас самих... Отпустите его и верните ему вещи! Всё, что не выпили и не сожрали!

Пока начальник брызгал слюной, стражник, командовавший задержанием, приглядывался к руке пленника. Метнулся к нему, схватил за руку и дёрнул. Будучи связанным, от резкого движения пленник чуть не упал.

— Во! Я ранил его копьём, вот сюда! — Он тряс руку пленника, привлекая внимание. — И где рана? Где? Нет её! Он её зарастил! Он — «серый зверь»!

— Это не доказательство! Может, ты даже его не ранил? — Командир выхватил кинжал. — Проверю сам.

Он подлетел к пленнику и рванул за ворот рубахи, чтоб оголить грудь. Тот мрачно взглянул из-под чёлки; напряжённая улыбка сошла с лица.

Командир поиграл лезвием и с наслаждением полоснул пленника поперёк груди. Гладкая кожа разошлась, рана засочилась кровью. Командир собрал кровь пальцем и поднёс к глазам.

— Самая обычная кровь самого обычного человека. Ничего не...

Его подчинённый с самодовольным видом кивнул на пленника. Командир перевёл взгляд на оставленную им рану — и обомлел: кровь тут же свернулась; мясо, кожа и жилы шевелились, склеиваясь обратно. Через несколько мгновений о ране напоминала лишь полоска безволосой кожи поперёк груди.

— Ты... — пробормотал он.

— Я, — обречённо огрызнулся «серый зверь».

Командир медленно отступил к стене, протянул руку... и рванул прятавшийся в стене рычаг.

Пол уехал у «серого зверя» из-под ног, и он долго летел вниз по узкой, тёмной, вонючей шахте, пока не приземлился на ноги до хруста в коленях. Было так узко, что, даже не будучи связанным, он бы не смог пошевелиться. Он был зажат между гладкими, влажными, скользкими стенами; под ногами хлюпала вода, быстро пробираясь в обувь.

Вскинув голову, «серый зверь» увидел квадрат света, словно грешник на смертном одре — ворота в рай.

— Вот теперь «серый зверь» точно мёртв, — довольно произнёс командир стражи и задвинул тайный люк в шахту, погружая её во тьму.

10

Каждое время года имеет особенный запах: лето пахнет грозами и травой, осень — опавшей листвой, зимой мороз скрадывает все запахи, а весна приветствует всех, переживших зиму, ароматом прелых прошлогодних листьев и талой воды. Ещё рано для поры цветения, а первоцветы не пахнут, лишь радуют глаз россыпью синих лепестков то тут, то там между проталинами у деревьев.

Снег уже полностью сошёл, устремился ручьями по витиеватым лесным маршрутам на встречу с речками и озёрами, освобождёнными от ледяных оков. Однако душистые растения ещё не набрали силу, не распустились почки на голых ветках. Но аромат... Аромат, словно в райском саду, густым невидимым туманом расползался по лесу. Он был сильнее даже тяжкого смрада гнили, что доносился с поля смерти — оттуда, где чудовище, не человек, зверски расправился с целой деревней странных, но мирных верующих. Аромат жизни будто противопоставлял себя духу гибели — и побеждал.

Очнувшиеся от зимней спячки, разбуженные цветочным сигналом: «Я зацвёл! Я сочный! Лети ко мне», — насекомые, ещё медленные и неповоротливые, потянулись на аромат прямиком к его источнику. Пробудившаяся живность стягивалась на запах цветения как паломники ко святыне. И в жужжании тонких крыл так и слышались радостные, почти летние переливы — совсем как когда мошкара звенит в воздухе в свежих вечерних сумерках и мир застывает в неге.

Нежный, вкусный запах исходил из-под металлического цилиндра, похожего на ведро, прикрытого прелыми листьями и старыми ветками, чуть присыпанного землёй. Маленькие крылатые «паломники» легко пробирались в щель, что источает манящий аромат и обещает усладить нектаром всех, кто так рано проснулся после суровой зимы.

Насекомые залетали в щель — и назад уже не вылетали. Внутри жужжание обрывалось, и из ведра раздавался смачный чавкающий звук, будто что-то тонет в липкой густой слизи.

11

«Прошу выслать серебряное полотно в Талгалард сего же дня. Храни вас Триединый». Подпись: «Уста бога, магистр Истинно Святого Ордена, Теогард фан Граегор». Личная восковая печать.

Отпустив гонца в ночь, Теогард вернулся в тронный зал, ставший последним обиталищем Гофрита Десятого. Чисто технически, если не богословствовать, король уже и так умер на своём троне — что может быть лучшей смертью для правителя? Разве что гибель в бою во главе верного войска. Но что-то, называемое подобием жизни, заставляло загустевшую кровь ещё ползать по сухим венам, а воздух — расправлять слипшиеся лёгкие. Пусть это и не спасало от медленного гниения, отсроченного чудесной технологией, король ещё был фактически жив — полая оболочка, из которой выветрилась душа.

Теогард продолжал молиться о короле как о живом человеке, но всё его существо противилось священным словам, произносимым над полутрупом. Он давно хотел отпеть монарха и предать его тело «поедателю плоти» — так в античности прозвали каменные усыпальницы, — но для этого нужно было представить Туксонии принца.

Даже искусственной жизни было отведено своё — срок был меньше чем до весны, а за окном уже сошёл снег и зазвенела капель. На чём ещё держалась иллюзия жизни, кроме как на молитвах, что Теогард денно и нощно воздавал вопреки здравому смыслу? Изношенное сердце монарха ещё бьётся, скукоженные лёгкие ещё дышат, даже отходы выводятся через трубку из коровьей кишки прямиком в ночной горшок!

Если гонец успеет в Тавелор и назад, в Талгалард... может, сердце, лёгкие, почки и всё остальное, что пока не тронуло тление, ещё немного продержатся?..

Теогард всегда молился одной частью своего существа, размышлял о мирском — другой. Он много раз пытался научиться полностью предаваться молитве, не думая ни о чём кроме хвалы божьей, порицал себя за недостаток усердия, но так и не смог раствориться в священных текстах.

— Святой отец! — услышал он издалека, за прочной дверью, в коридоре дворца. Гулкие шаги стремительно приближались. — Святой отец!

Пыхтя от усилия, пухлый советник, навалившись всем весом, слегка приоткрыл тяжёлую дверь и вкатился в зал в ночнушке и колпаке. Теогард не ждал ничего хорошего, но раскрасневшееся лицо советника источало благодатную радость.

— Святой отец! Началось! — Он пересёк тронный зал, утопая босыми ногами в мягком ковре, схватил Теогарда за руку и потащил за собой.

Они преодолели мрачные коридоры, кое-где вовсе неосвещённые, — оба двигались на ощупь, хорошо зная маршрут. Пахнуло пылью и старыми книгами: они влетели в библиотеку и побежали меж стеллажей как по лабиринту античного монстра. Их путеводной нитью служил сладковатый тяжёлый запах, смешанный с чем-то кислым. Он исходил из библиотечной каморки, в которой на платке с монограммой дома Гофритов возлежало...

— Яйцо! Трескается! — возбуждённо заговорил советник, тиская руку магистра своими потными ладонями. — Принц вот-вот вылупится!

— Не говорите так, — тихо поправил Теогард. — «Родится».

Советник затолкал священника в комнатку, где смрад стал совсем уж невыносимым.

— Оно живое!

Советник упал на колени перед столиком, на котором возвышалось яйцо. По скорлупе побежала паутина трещин, мелкие осколки просыпались советнику на лысину.

Теогард застыл в дверях, не веря своим глазам. Господь Триединый, как ты допустил такое?.. Неужели позволил смертным стать ровней Творцу?..

— Я вижу ручки! Святой отец, глядите — у него ручки!

Нечто вытолкнуло изнутри крупный осколок, пробивая себе путь, и из дырки высунулось что-то, напоминающее корешок мифического растения — три примитивных пальца без ногтевых пластин. «Ручка» тут же втянулась обратно, и в дырку выглянул круглый голубой глаз с красной сеточкой вен, стремящихся к радужке.

— Ути, господи! — засюсюкал советник и принялся удалять скорлупу, будто чистил яйцо себе на завтрак.

— Не смей поминать здесь господа... — прохрипел Теогард, чувствуя, как уходит из-под ног слегка липкий пол.

Последним ударом корешкообразной ладони содержимое яйца разрушило сдерживающую его оболочку. Скорлупа осыпалась на платок.

Посреди осколков, в желтоватой слизи, сидел... человек? Человечек? Нечто с единственным глазом, занимающим почти всю голову, без рта и носа — зубки, полупрозрачные, «молочные», если можно так выразиться, торчали из век вместо ресниц. Одна ручка-корешок, трёхпалая, сжимала и разжимала пальцы, осваивая новое тело. Другая, бесформенная, висела бесполезным придатком. Ступни толстых ножек напоминали модные среди знати башмаки с несоразмерно длинными носами или плохо натянутые носки, свалившиеся с пятки и болтающиеся на пальцах.

— Теогард! — Советник впервые назвал магистра по имени. Он подобрался на коленях к столику, вытянулся и почти прижался щекой к новорождённому, трепетно держа руки так, чтобы не касаться, в жесте, имитирующем объятие. — Благослови нашего сына!

Теогард лишь хватал ртом воздух — точнее, то, что от него осталось, смрадное и почти ощутимое на языке.

— Дай благословение принцу Гофриту Одиннадцатому, Теогард! И нам — тем, кто произвёл его на свет! Если бы не ты, не я, не все мы — его бы не было! О, как же обрадуется кормилица!..

Теогард представил, как человечек прижимается своим глазом к женской груди и ищет сосок зубастым ртом-веком...

— Ну же, Теогард! Читай молитву!

Единственный глаз вперился в Теогарда. Под этим влажным взглядом магистр не мог выдавить из себя ни звука, словно господь вмиг отнял у него способность нести слово божье.

Он всё же разомкнул иссохшие губы и насильно заворочал языком, чтобы извлечь нужные слоги и сложить их в слова, но не вышло.

Человечек пару раз невинно моргнул небесно-голубым глазом... и плюнул этой глазастой пастью советнику в лицо густой жёлтой жижей.

Тот отшатнулся, сбил стол и рухнул на спину, пытаясь стереть с лица слизь. Советник в судороге заскрёб ногами по дорогой ткани.

— Жжётся! Мамочки, жжётся! — успел прокричать он, прежде чем его голос перетёк в бессловесный вой.

Вновь на поясе Теогарда не оказалось меча...

Он пинком отшвырнул стол и увидел человечка, пытающегося ползти к выходу. Магистр готов был поклясться Триединым, что видел, как тот улыбнулся зубастым ртом-веком.

Теогард с размаху пнул склизкое существо.

Человечек, пустив в ответ дугу жёлтой слизи, промахнулся, отлетел к стене и ударился в неё с влажным чмоком. Шмякнулся на пол, скользнул вдоль стены, пробежал по периметру комнаты и выкатился в основной зал библиотеки.

Теогард плутал по его следам, тут и там замечая влажное белёсое тельце и вновь теряя из виду. Он едва уклонялся от летящих в него плевков: они промахивались по книгам и шипели, растворяя названия на корешках.

Тут что-то тёплое и влажное коснулось его лысой головы. Теогард врезался затылком в стеллаж, чтобы раздавить человечка, но тот соскользнул в мгновении от удара. Теогарду показалось, что череп его треснул; перед внутренним взором закружился звёздный вихрь.

Придя в себя, он ясно увидел человечка: тот висел на полке, держась ручкой за корешок одной из книг. Прямо напротив его лица.

Они глядели друг на друга, оба — единственным глазом. Лучше мишени, чем оставшийся глаз Теогарда, и не придумаешь. Однако человечек зачем-то медлил: хлопал зубастыми веками, склонял головку, состоящую из одного глаза, то вправо, то влево.

— С днём рождения, ваше величество, — усмехнулся Теогард: голоса по-прежнему не было, он сказал это одними губами.

В воздухе висела пыльная тишина; лишь из каморки доносился хнычущий стон советника.

— Зачем вы сделали папочке больно, ваше’ство? — чуть вытянув губы вперёд, пришепётывая, обратился Теогард как к ребёнку. — А другого папочку напугали до полусмерти. Ай-яй-яй-яй.

При звуке его голоса человечек совсем расслабился. Он стал осторожно подбираться ближе, карабкаясь по корешкам, от книги к книге, к Теогарду.

— Во-о-от так. Ближе, не бойся.

Человечек едва приблизился на расстояние вытянутой руки. Теогарда трясло, голова раскалывалась, сердце норовило выпрыгнуть из груди, а глотка переполнялась кровью из больных лёгких. Но он улыбался и мягко приговаривал, подзывая чудовищное дитя.

— Да-а, вот так, ваше’ство, — умильно протянул Теогард.

Объёмная книга, выдающаяся из ряда других фолиантов, была на расстоянии вытянутой руки. Теогард видел её краем глаза и прикидывал, сможет ли её схватить.

«У меня есть полмгновения».

Тут же лёгкие его подвели: кровавый кашель скрутил магистра, и человечек, вот-вот доверившись, испугался.

Он перелетел на другую полку, издал свистяще-шипящий звук и плюнул.

Магистр выдернул книгу и выставил перед лицом как щит, а когда выглянул из-за обложки, человечек уже летел в него, злобно щерясь ртом-глазом. Теогард в полёте отбил его и тяжело привалился плечом к стеллажу.

На этот раз тельце шмякнулось громче и сползло по книжным корешкам, оставляя дорожку слизи и чего-то жёлтого — то ли крови, то ли ошмётков органов, то ли остатков внутренностей яйца.

Теогард, всё ещё держа наготове книгу, медленно подошёл, опираясь на стеллаж плечом. Скукоженный человечек лежал в позе эмбриона и теперь ещё больше напоминал квашеный корешок. Он не шевелился.

Прежде чем Теогард успел подумать, что делать с... трупом? останками? отходами?.. — человечек дёрнулся и повернул к нему свой голубой глаз. Зубастое веко скорбно сморщилось, будто человечек вот-вот заплачет.

— Упокой тебя Триединый, — наконец смог вымолвить Теогард и в последний раз опустил на него фолиант.

Из-под книги брызнула жёлтая слизь.

Теогард разглядел обложку: на ней, слегка заляпанные, сверкали золотым оттиском причудливые восточные буквы-картинки, а под ними — родные ромарские, что гласили: «Туксонско-тайхинский толковник».