1

«Я не справился. Господь уже принял жертву моей плоти, но мне всё равно не искупить греха. Я продолжу поиски, даже если они будут стоить мне жизни. Триединый ведёт меня».

И без подписи Теогард узнал начертание букв, свойственное именно Мортису. Это третье письмо, полученное магистром от юного служителя Ордена за более чем год. Первое гласило:

«Мне удалось вступить с ним в один отряд. Помимо меня вокруг него вьются смешливый юноша и совсем малец. Однако я старательно подбираю ключики к тёмному погребу, называемой его душой. Я всегда там, где нужен ему больше всего».

Во втором письме значилось:

«Нам пришлось разделиться, но я уже выведал всё, что нужно. Сейчас я временно отхожу от роли, но мною намечен путь. Теперь, выскользнув из-под бдительных глаз, я могу свободнее слать весточки».

Но с тех пор, до недавнего письма, ни одной весточки так и не поступило. И то, что сообщалось в последней, вызвало у Теогарда тревогу.

Мортис не мог писать подробнее, опасаясь чужих глаз и носов, лезущих не в своё дело. Но магистру очень не хватало деталей — хотя бы примерного местоположения брата во триедином и сероголового зверя. Месяцы пролетели в заботе о полуживом королевском теле и в молитвах, но, осознав, сколько минуло времени, Теогард ужаснулся.

Нет, несмотря на юный возраст брат Мортис — надёжнейший из всех членов Ордена, с малых лет связанный с ним не жаждой наживы и славы под символом трезубца, но истовой преданностью. Теогард мечтал вполовину быть так же верен господу, как и мальчишка, ставший сыном священного войска всего в три года.

Когда его подбросили на крыльцо церквушки мелкого городка, где Истинно Святой Орден пребывал с паломничеством, его можно было запросто спутать с грудой костлявых объедков, оставленных местным псам. Это не было человеком — обтянутое сухой кожей существо, размером не больше кошки, почти так же мяукающее вместо людской речи. Сморщенное личико с огромными глазами — покинувший объятья божьей матери, сошедший с иконы Великий Пророк.

В ту ночь Теогард пришёл в церковку после всех богослужений, один, дабы поговорить с богом наедине. Ранним утром Орден должен был покинуть городок и отправиться в следующий такой же, и Теогарду стоило бы выспаться, но он не сомкнул глаз. Значит, он о чём-то недоговорил с Триединым.

И Триединый сказал ему что хотел — скулящим подобием человека на пороге замшелой церквушки.

Женщина, опускавшая свёрток на крыльцо, воровато оглянулась на вышедшего из темноты Теогарда. Увидев его, бросила свёрток и попятилась, злобно скалясь несколькими оставшимися зубами.

— Чё надо, ворюга? — рявкнула она. Затем тут же распахнула ворот грязной рубахи, вывалив грудь. — А, мож’, вот этого? Всего четверть инца возьму!

В темноте она не сразу узнала в нём священника: совершенно лысого, широкого в плечах, чеканно шагающего Теогарда можно было счесть за воина, стражника или даже разбойника с солдатским прошлым, если бы не золотой трезубец, вышитый на груди церковного одеяния.

Женщина с помесью стыда и злости запахнула рубаху.

— Виновата, святой отец.

— Благослови тебя Триединый. — Теогард осенил её трезубым знамением. — Но... это же твоё дитя.

— Да-а! — зашипела женщина через просвет меж зубов. — Гнусный ублюдыш! Слава те хоспади, чё не прибила! Сам подохнет, дьяволово отродье.

Она в сердцах плюнула прямо в ребёнка, но промахнулась, попав на церковное крыльцо.

Теогард помнил, что был ребёнок не тяжелее головы хлеба, когда взял его на руки. Он был завёрнут в грязную, испорченную испражнениями ткань, под которой на щуплом тельце, рядом с застарелыми следами побоев, обнаружились свежие. Закалённое в боях и молитвах сердце магистра сжалось. 

— Чем дитя заслужило такие слова? — осведомился Теогард. Голос его отдавал сталью.

— Это сущий монстр! — Женщина выпучила глаза и тут же зарыдала, уронив в ладони лицо. — Он сжигал в печке мышей и кормил обугленными тушками мою дочь, сестру свою! Сказал ей, что, коль не сожрёт, следующим лакомством будут её пальцы!

Теогард в недоумении смотрел разыгравшуюся сцену. И не верил ни единому слову.

— А потом... потом он напихал в хлеб камни, и вот что стало! — Женщина ткнула замызганным пальцем в дыры между зубов. — Но последним... о-о-о...

Она вновь зарыдала, воздев глаза к ночному небу.

— Он поджёг городскую ратушу! За ту часть, что потушить не успели, теперь буду платить я! Сколько раз за ночь мне нужно отдаться, чтобы покрыть долг перед боргером?!

«Лгунья! — хотел воскликнуть Теогард. — Будьте прокляты отец, породивший невинное дитя, и мать, из чьего чрева оно вышло в мир и кем было оклеветано!»

Господь отвёл, что на поясе не было меча — он в церкви ночью был ни к чему. Глаза Теогарда залило кровавой пеленой ярости.

«Нет! Так нельзя! — тяжело дыша полной грудью, к которой прижимал ребёнка, подумал Теогард. — Кто я такой, чтоб судить людей? Я не господь бог, а только слуга его, и даже далеко не лучший из слуг».

Теогард закрыл глаза, сделал глубокий вдох и вновь посмотрел на женщину — ярость во взгляде обернулась скорбью.

— Триединый господь прощает тебя, дочь моя, — сказал он, и женщина захлебнулась рыданиями и злобой. — Ступай восвояси, а дитя твоё теперь в руках господа.

— Это ты себя господом мнишь, святоша? — вновь сплюнула женщина, уже под ноги Теогарду. — Да забирай этого выблядка, мне-то чё! Вздохну спокойно, пока не померла.

И женщина скрылась в тёмных переплетениях переулков.

Тогда малыш поймал его взгляд и внезапно ему улыбнулся.

***

Усердно отвергающий всё мирское, Теогард обнаружил себя обретшим совершенно человеческую привязанность к самому юному адепту Истинно Святого Ордена. Это не было привязанностью отца к сыну; Теогард эгоистично мнил брошенного мальчика божьим посланником, приставленным к нему лично.

Он был не одинок в своём мнении: суровые воины святого триединского войска раскрылись как невероятно заботливые родители, едва магистр принёс в обитель измученного ребёнка. Отощавший избитый мальчик улыбался им так светло и сияюще, что Теогард ещё сильнее терзался совестью: раз ребёнок не преисполнен ненависти к бросившей его матери, может ли он, рукоположенный, презирать чужого ему человека? Может ли осуждать женщину со спутанным разумом? Нет — лишь молиться во её здравие, особенно — за здравие её ума.

С тем же голодом, с каким мальчик бросился на скромную монашескую пищу, изъятую из скудного рациона святого войска, впоследствии он накинулся на книги. В пути между городами мальчик креп и, лёжа в постели, пока на хрупких ногах не нарастут мышцы, запойно читал — Теогарду стоило лишь единожды показать ему причудливые сплетения букв, и они отпечатались у того в памяти.

Однажды, в очередной раз переезжая из города в город от одного богослужения к другому, Теогард проведал мальчика в крытой повозке, в которой тот отлёживался, набираясь сил. И обнаружил своего «ангела» над книгой, раскрытой посреди сцены чудовищных пыток ромарскими язычниками первых триединцев. Взгляд его скользил по одним и тем же строкам, жадно впитывая страшную правду, рассыпанную по страницам причудливым буквенным узором.

Заметив наставника, мальчик вздрогнул и вскинул голову. Ангельские глаза сияли, словно прочли что-то воодушевляющее. Но это было обманом: по щекам рекой хлынули слёзы.

— Эти... Эти люди так страдали... — рыдал мальчик, не вытирая слёз, капающих в книгу.

Теогард сел рядом и сдержанно приобнял найдёныша.

— Они страдали за веру в Триединого и за то, что шли за Великим Пророком, — пояснил он.

— Разве... — Мальчик наконец смахнул слёзы. — Разве для того, чтобы заставить кого-то страдать, нужен повод?

Эта мысль заставила Теогарда быстро перебрать в голове все свои думы по поводу Святого Писания.

— Разве для жажды крови нужна причина? — продолжил его «ангел-хранитель». — Нужно лишь оправдание.

Сколько раз Теогард оправдывал жестокость, которую не мог обуздать, и злость, переполнявшую душу... Искал причины, почему в тот или иной раз взял на себя больше, чем дозволено смертному, и осудил...

Под взглядом своего ангела он понимал, что годы его мытарств обратились в ничто, и ему только предстоит каяться по-настоящему.

***

Теогард счёл появление мальчика на своём земном пути настолько судьбоносным, что думать забыл спросить его о собственных планах. Впрочем, что мог планировать трёхлетка, брошенный бессердечной матерью у церкви, где его подобрал священник? К тому же Теогард, как великий магистр крупнейшего триединского ордена во всей Туксонии, а то и мире, мог воспользоваться положением и предопределить судьбу найдёныша, как сделал бы, пожалуй, любой на его месте — теперь ребёнок на службе бога, даровавшего ему второй шанс, а от лица бога на грешной земле вещает великий магистр.

На самом же деле — Теогард был попросту по-человечески одинок и не хотел отрывать от себя мальчика, которого можно вовремя взять под крыло. Какие бы молитвы ни воздавал магистр Триединому, как бы ни каялся — он вновь и вновь расписывался в своём эгоизме, думая о воистину ангельских глазах мальчишки, расставаться с которыми не желал.

Несколько лет назад Теогард пережил подъём на гору Раад, в пещеру сияющих камней под руководством эксцентричного лекаря Зельбахара и просидел наедине со своей неизлечимой болезнью долгие месяцы, прежде чем вновь увидел свет. Он получил спасение не от господа, который остался глух к его молитвам, но от шарлатана, чей метод сработал вопреки здравому смыслу. Кроме того, остался ему должен до гробовой доски. Это тяготило его, лежало камнем за пазухой монашеского одеяния и заставляло задумываться об отведённом ему сроке на этой земле. Он страстно искал спасения своей души, и наконец нашёл.

В следующем городке, в который они заехали, следуя кольцом на юг, царил траур: колокол в крошечной колокольне звонил по покойнику.

Мальчик уже мог ходить — тощие ноги окрепли. Он с нетерпением выскользнул из подобия постели, устроенной в повозке только для него — члены Ордена, смиряя плоть, спали где придётся, — и накинул не по размеру большое рубище.

— Ты останешься здесь, — сказал Теогард, выглянув из повозки: у колокольни в окружении взрослых стояла люлька, переделанная в гробик.

— Почему?! — Глаза мальчишки сверкнули.

Теогард со вздохом осознал, что растворился в талантливом ребёнке настолько, что позабыл о тяготах воспитания. Сейчас перед ним был уже не ангел, а капризный человеческий детёныш.

— В городе похороны.

— И что?

— До первой исповеди детям не подобает глядеть на смерть. Твоя душа чиста и невинна, ты пережил много ужаса, и это не я, а Триединый ограждает тебя от страданий.

— Но я хочу! — воскликнул он. И добавил: — Я хочу скорбеть со всеми!

— Нет.

И мальчик вновь разрыдался. Как тогда, над книгой. Искренне, словно скорбящий ангел.

— Там... — Ком застрял у Теогарда в горле. — ...Умер ребёнок.

Тогда мальчик утёр слезы и твёрдо сказал:

— Ребёнок? На его месте мог быть и я. Хочу его видеть!

Теогард вывел мальчика из повозки, держа чуть позади. Осенил собравшихся людей трезубым знамением; люди осенили себя сами и зашептали: «Святой отец...», «Помилуй, господи».

Безутешная мать висла на люльке, обнимала окоченевшее тельце своего дитя и не то молилась, не то бредила.

Теогард с мальчиком подошли, но женщина не подняла головы — напротив, накрыла собой люльку так, будто кто-то пришёл отнять у неё младенца. Теогард положил руку ей на плечо.

— Какого дня умерло дитя? — спросил он вполголоса у окружающих. Кто-то ответил, что позавчера. Магистр обратился к женщине: — Твоё дитя в раю, дочь моя.

— В каком раю? — хрипло огрызнулась мать. — Она здесь, мёртвая и холодная!

— Её душа вознеслась к господу без преград. Невинное дитя не успело согрешить в земной жизни. Это по-своему благо.

— Благо?! — взвилась женщина. — Благо — дать жизнь и тут же её отнять?! Где ваш Триединый теперь?! А?!

Мальчик стоял за Теогардом и во все глаза смотрел в люльку.

— Если только Триединый вот прямо сейчас пошлёт мне дитя — тогда я смирюсь с потерей. Тогда пове-е-ерю, что бог дал жизнь другой малышке взамен моей кровинушке.

Теогард глубоко вздохнул, воздел глаза к небу, словно сам с кем-то прощался.

— Скажи, дочь моя, хочешь ли ты вновь обрести дитя?

Женщина с жаром закивала, переводя взгляд с мёртвой дочери на Теогарда, будто бы тот, как Великий Пророк, вдохнёт жизнь обратно в стылое детское тельце.

Магистр взял найдёныша за плечо и вывел вперёд себя.

— Скажи, дитя моё, — он понял, что так и не дал найдёнышу имя, — хочешь ли ты вновь обрести мать?

Женщина присела навстречу мальчику, чтобы быть с ним одного роста и взглянуть в ангельские глаза. Теогард видел, как та расцвела при виде него — ещё не успевшего похорошеть ребёнка. Раскрыла объятия и поманила к себе.

Но мальчик сложил руки в молебном жесте и ответил возвышенным, потусторонним голосом:

— Я, слуга божий Мортис, не могу более иметь семьи. Я умер для этого мира и переродился во Триедином, дабы нести Ему службу, не жалея живота своего.

У Теогарда помутнело в глазах. Ужас сменился радостью от осознания, что мальчик, как и он, выбрал бога; радость — ужасом от недетских речей его.

Женщина завыла, запрокинула голову, вознесла в небо проклятия отчаявшейся матери, оплакивающей потерю двух чад — своего и того, что чуть не обрела.

До отъезда из города Теогард не сказал мальчишке ни слова, и тот тоже не пытался заговорить. Однако в повозке магистр усадил мальчика перед собой и задал прямой вопрос:

— Ты точно решил служить господу? Это не блажь?

Мальчик помотал головой.

— У тебя был шанс обрести мать, которой ты был лишён.

— К счастью, — наконец сказал он.

— Ты мог бы зажить обычной жизнью. Ты понимаешь, чему хочешь себя посвятить?

— Конечно. Я хочу быть как вы, господин магистр!

«Он тоже этого хочет! Хочет быть со мной, как и я с ним!»

Теогард испытал искушение перестать разубеждать мальчика и возрадоваться его решению, но не мог так открыто показать эгоистичную радость.

— Жизнь адепта Истинно Святого Ордена не всегда связана лишь с молитвами и благодетелью, — сказал он, — иногда придётся браться за меч. Ты готов сражаться за господа нашего Триединого?

— Ага! — с жаром ответил мальчик.

— А теперь объясни... откуда ты взял имя Мортис?

— Оно связано со смертью. А где я — там смерть.

Теогард трактовал его слова так, что несчастный найдёныш везде видел смерть и сам чуть не перешёл грань между миром живых и миром мёртвых. Избранное имя по нраву магистру не пришлось, но как трактовал его мальчик — есть то, как он видит себя на пути служения богу. И не Теогарду ему перечить.

— Хорошо, юный брат Мортис. Благослови тебя Триединый на тернистом пути твоём.

***

Уже несколько лет череп Теогарда был начисто лишён волос; на голове Мортиса же, обритой от спутанных колтунов, выросла буйная шевелюра.

А ещё, у обоих на поясе висело по мечу. Мортис оказался хорошим учеником не только по части словесности, но и воинского искусства: они с Теогардом быстро начали фехтовать почти на равных, и даже разница в росте быстро перестала быть помехой. Юркий и быстрый юнец давал фору широкоплечему Теогарду, и у него не появлялось одышки в отличие от магистра, даже чудом излечившегося. На тренировочные битвы Мортис всегда захватывал Писание, и они читали его, отдыхая, — точнее, читал вслух Мортис, пока Теогард тяжело дышал и украдкой сплёвывал в платок кровь.

— Вы потрясающе сражаетесь, — с восторгом сказал Мортис однажды, прежде чем сесть за чтение.

— Мою руку ведёт господь, — неохотно сказал Теогард, убирая меч в ножны.

— Представляю, каким вы были воином! Вам довелось убивать?

Тень легла на лицо Теогарда. Он ответил, не глядя на подопечного:

— Увы.

— Вы же народный герой. Вас славят за истребление чудовищ. Все говорят о них, но я так и не представляю, какие они. В книгах ничего нет. Расскажете?

Они сели рядом, и Теогард, подумав, сказал:

— Их облик такой же, как наш. Только волосы — серебро, а глаза — сталь.

— И всё? Почему же тогда чудовища?

— Нас ведёт бог, а их — неведомая сила, что рождается у них внутри вместо того, что мы зовём душой. Они говорят как мы, едят как мы, спят как мы... любят, быть может, как мы. Пока их неистовство не превращает их в монстров. Они убивают голыми руками, но их убить — невозможно.

— Как же вы их убили?

Теогард встал. Он никогда не уходил от ученика так быстро.

— Читай Писание, юный брат Мортис.

— Я прочитал уже на ромарском, эланском и туксонском! Там про это ни слова! Расскажите!

— Потом.

— Расскажите! — Мортис вскочил следом.

Он был уже слишком взрослым, чтоб разрыдаться как раньше. Но слишком юным, чтоб отступить.

Теогард внимательно взглянул на него. В свои девять Мортис умел то, чего магистр не мог и на четвёртом десятке. Может, это посланник Триединого, а Теогард говорит с ним, как с человеческим юнцом? Раз так — пусть за это его сейчас поразит громом.

Но грозы не случилось. И пыл Мортиса постепенно охладел.

— Всему своё время под небесами. Ищущий ответ да обрящет его.

***

Спустя шесть лет с начала великого похода, описав по дальним уголкам Туксонии полный круг, они вернулись в обитель Истинно Святого Ордена — могущественный Тавелор с его главным собором, каменным исполином, устремлённым в небеса, к Триединому. С земли чудилось, будто трезубые шпили пронзали небо, как ромарские копья — грудь Великого Пророка.

Мортис озирался, задрав голову: глядел на шпили, стрельчатые окна, высоченные ворота храма; внутри — на расписные своды и драгоценные образа. Он повидал множество церквей, которые посещал наравне со святым войском все годы паломничества: среди них попадались и бедные, и побогаче, — но главный храм вызвал закономерное восхищение. Он был отдельным каменным островом посреди мирской жизни, и даже если на площади в самом сердце тавелорской столицы вовсю кипела торговля или, того громче, шла казнь, за массивными дверьми храма можно было остаться в непроницаемой тишине, а в собственном дыхании и биении сердца расслышать пение ангелов.

Великого магистра поприветствовали члены Ордена, остававшиеся в Тавелоре во время похода, и монахини-рукодельницы — развернули прямо посередине храма сияющее серебряное полотнище. Держали его вдесятером. Когда Теогард выезжал в поход, оно легко умещалось в вытянутых руках самой юной невысокой послушницы.

Полотнище было абсолютно пустым — лишь серебристая гладь, похожая на блеск холодного моря. Ни узоров, ни сюжетов из Писания, ничего.

Мортис подошёл и бесцеремонно потрогал ткань.

— Волосы? — Он обернулся к Теогарду.

Магистр кивнул.

— Всё, что осталось от сероголового народа с северных гор, — сказал он. — Восемь лет назад они исчезли навсегда.

— Вы победили их, господин магистр! — с восторгом сказал один из членов Ордена. — Именем господа нашего вы остановили ужасных монстров, и в триединском мире воцарился покой!

— Это полотнище — символ победы, господин магистр, — подхватил второй. — Отчего вы не возрадуетесь?

«Это символ смерти, — подумал Теогард. — Как трезубец — символ того, чем умертвили Великого Пророка. Символы триумфа вечно сопряжены с гибелью».

— Во всех городах вами так гордились, — сказал Мортис. — Где б мы ни проезжали, вас благодарили за избавление от северных чудовищ.

— Меня не нужно благодарить. — Теогард почувствовал упадок сил: с ним и так иногда случалось после чудесного излечения, но сейчас он взаправду еле стоял на ногах. — Нужно благодарить бога.

И в тот же вечер до него донесли весть, поразившую его. Ободранный, израненный боргер скакал не один день, загнал несколько лошадей и чудом ещё жил сам на запасе из страха и ненависти. Он кинулся перед магистром на колени — точнее, рухнул от слабости. Протянул к Теогарду трясущиеся руки и сбивчиво заговорил что-то про вэнскую женщину, про сероволосого мальчика и белые глаза. Большего не потребовалось, чтобы ночные кошмары Теогарда обрели воплощение.

Он с небольшим отрядом самых доверенных людей без отдыха выехал в ночь и устремился на север, навстречу своим ожившим тревожным снам.

***

Теогард оставил Мортиса в Тавелоре, дав несколько наставлений. И чтобы окончательно сойти с ума — обнаружил его скрючившимся в своей большой седельной сумке с запасом скромной монашеской пищи.

Магистр не выдержал и за ухо выволок Мортиса на свет божий. Тот, словно не чувствуя боли, благостно улыбался.

— Сколько ты планировал так просидеть?!

— Пока вы не обнаружите меня. А едите вы редко.

Внезапно за Мортиса вступился весь триединский отряд.

— Этого мальца послал нам господь. Пускай едет, великий магистр; это благословение.

Оставшись с Мортисом наедине, Теогард уже серьёзно поинтересовался, зачем тот всё это провернул.

— Я не могу оставить вас, — сказал юноша, и Теогард узнал в нём былого мальчишку-ангела. — Вы меня не бросили — и я вас не брошу. Я хочу везде сопровождать вас, великий магистр!

— А, бог с тобой, — махнул рукой Теогард. В конце концов, в его компании ему действительно всегда было легче. Не такого ли преданного святого воина он бы хотел?

Путь был неблизким, и Теогард в ужасе представлял, как мчался боргер, вусмерть загоняя коней. Всё ради того, чтобы предупредить великого магистра лично, дабы никто не прознал, что триумф Истинно Святого Ордена был пшиком. Что остался последний сероволосый отпрыск, которого не должно существовать.

Что женщина, которой Теогард спас жизнь, его обманула.

Святое войско ворвалось в деревушку ночью, пока все спали — в домишках не горел свет. Сторожевые псы взвились, едва заслышав чавканье копыт по грязи, и лай рассыпался по деревне.

Теогард не сразу узнал нужный дом — над ним успела вырасти мельница. Как она и мечтала...

Воины Триединого рассредоточились по начавшей просыпаться деревне: заталкивали жителей обратно в дома и поджигали факелы.

— Святое войско явилось спасти нас от ведьмы! — причитали деревенщины, порываясь поучаствовать в действе. — Коль надо чего — охотливо подсобим!

— Жди здесь, — велел Теогард Мортису, спрыгивая с коня.

— Я с вами!

— Я сказал, жди! Ты нужен мне тут!

Не Теогард вломился в дом при мельнице — это его встретила распахнувшаяся дверь, а в лицо полетели вилы. Теогард вовремя увернулся, но ему всё-таки вспороло щёку. Следующий удар пришёлся бы точно в глаза, если бы он не остановил орудие мечом и не отбросил прочь.

— Ждала, лгунья? — прорычал он и втолкнул нападавшую в дом.

Подоспевший святой воин с факелом высветил убранство и русоволосую женщину — на дворе была ночь, но одета она была по-походному: в плотное платье с поясной сумкой и ножом в украшенных оберегами ножнах; волосы стянула в пучок.

Она взирала исподлобья тем взглядом, которым смотрят они — сероволосые чудища из реальных легенд.

За плечами святых воинов появились деревенские рожи и закривлялись: «Ведьма! Ведьма! Все мы давненько знали!» Зевак сразу же вывели.

— Где твой сын? — Теогард огляделся.

Женщина молчала. Её шумное дыхание заставляло подниматься и опускаться выбившуюся прядь волос.

— Будет хуже, если его найдёт кто-то из святого войска. Скажи лично мне, где он?

Женщина оскалилась.

— Её повадки точь-в-точь как у них, — шепнул Теогарду воин с факелом. — Может, она обратилась?

— Суеверная чушь! — рявкнул Теогард. Повернулся к двери, подозвал ещё нескольких: — Связать её.

«Как бы она не успела наделать глупостей», — подумал он, не столько опасаясь её сам, сколько беспокоясь из-за непредсказуемого порыва.

Как ни странно, связать себя вэнка дала спокойно; даже разгладилась злая складка между бровей. Теперь женщина смотрела отстранённо и что-то бормотала одними губами.

Прежде чем усадить её в угол, отовсюду убрали предметы, которые она могла бы схватить, если бы вдруг чудом освободилась. С пояса, конечно же, сняли нож.

— О, вам надо это видеть, господин магистр. — Нож передали ему.

Теогард рассмотрел ножны в самодельных оберегах, выточенных из камешков и костей. Он надеялся, что сельских птиц, а не человека. На бусины были нанесены угловатые узоры из палочек и засечек.

— Почему ты мне соврала? — устало спросил Теогард. — Я же спас тебя и твоё дитя. А теперь твоё дитя — монстр.

Женщина молчала, глядя мимо пустыми глазами.

— Она превратилась в них, — прорычал один из воинов с трезубцем на груди. — Даром что не рычит, но эта манера молчать и пыхтеть...

— Выйдите, — велел Теогард.

— Великий магистр, но...

— Выйдите, — повторил он. И добавил, понимая, что иначе не послушаются: — Моими устами глаголет бог. Покиньте дом и найдите сероволосого мальчика, он не должен был уйти далеко.

Напоследок им зажгли лучину, чтобы не оставлять в полной темноте. Та зачадила, зафыркала, отбрасывая на лица пляшущие тени.

— Боргер на меня нажаловался, да? — Вэнка внезапно заговорила первой. — Этот похотливый слизняк...

— Твой сын изуродовал его.

— Это была я!

— Я поверю боргеру, но не тебе. Мать всегда будет покрывать своё дитя.

Тут же в памяти всплыла полубеззубая женщина на церковном крыльце и обгаженный свёрток с костьми и кожей, называемыми ребёнком. Это не дитя, это монстр!..

— Он бы взял меня в жёны и сделал рабыней, а моего сына — рабом. Посмешищем, зверушкой для игр, «серым зверем», как вы любите говорить. Не такой участи желал нам его отец.

— Скажи мне одно, дочь моя, — мягко начал Теогард, — рождённая во триединстве и обратившаяся в язычество... Зачем ты мне соврала тогда, в битве при северных горах? Зачем сказала, что серые звери похитили тебя уже в положении?

— Разве неясно? Вы бы убили моё дитя. Ведь оно от одного из них.

— Если бы ты сказала... я мог бы помочь тебе избавиться от скверного дитя.

Вэнка уставилась на него со смесью злости и изумления.

— Я знаю лекаря, который мог бы избавить тебя от нежеланного отпрыска, не погубив твою жизнь.

Тогда вэнка усмехнулась:

— А кто сказал, что он нежеланный? Я соврала тебе о жестокости уже мёртвых серых людей, чтобы спасти его. Скажешь, я предала их память? Покойникам всё равно, а так — целых две жизни спасены. Хотя, может, уже одна... — Усмешка сошла с её лица. — Давай, убивай меня. Но мой сын будет жить.

— Скажи, где он. Клянусь богом, ни он, ни ты не пострадаете.

— Так же, как мой муж и его народ? — огрызнулась вэнка. — Истинно Святой Орден поклялся беречь хрупкий мир с народом валко, но в итоге... именно ты убил отца моего дитя.

Руки Теогарда, в которых он держал украшенный иноверческими оберегами нож, дрогнули.

— Ты принёс огненную палку и бахнул ему прямо в грудь. Он не собирался тебя убивать, а ты — убил его. Прямо на моих глазах.

— Видит господь, я не хотел.

Вэнка презрительно подняла бровь.

— Истинно Святой Орден действительно клялся поддерживать мир с валко в моём лице. Но один из них первым нарушил мир.

Взгляд вэнки застыл; ей было нечего возразить.

— Твоему сыну придётся несладко в триединском мире, но есть шанс облегчить его судьбу. Скажи, куда ты послала его.

Вэнка продемонстрировала плотно стиснутые зубы.

— Ты — вероотступница. Он — потомок тех, кого не считают людьми. Обратись назад, в триединство, и тогда я смогу помочь вам.

— Heeluvettu sinne! — процедила она сквозь зубы.

Перед этой женщиной, младше его на несколько десятков лет, связанной и уязвимой, Теогард чувствовал себя по-детски беспомощным. За ним возвышалось громадное святое войско, а главное — сам Триединый, но он ощущал себя растерянным и ничтожным, будто стоял на коленях под давящими сводами тавелорского храма.

В дом ворвался святой воин:

— Брат Мортис засёк мальчишку!

Несколько ударов сердца вэнка сидела с лицом, не выражающим чувств, словно изваяние богоматери. И вдруг бросилась вперёд.

Она прыгнула на Теогарда и впилась зубами ему в правый глаз.

Магистр упал на спину и, ослеплённый болью, не сразу стал сопротивляться: он чувствовал, как набухает и лопается под чужими зубами глазное яблоко, как кровь вперемешку с тем, что осталось от глаза, заливает ему лицо. Он не выхватил нож из обвитых оберегами ножен, а швырнул его прочь. Голыми руками он схватил вэнку за пучок и потянул, чтобы сбросить её со своего лица. Она сидела на нём, как демон во сновиденьях, и одновременно душила и грызла его лицо. Небесная кара свалилась на него в виде этой женщины, прижала к земле и наконец привела его облик в соответствие с его уродливой душой.

Прошла вечность, прежде чем сильные руки отшвырнули от него вэнку и помогли встать. Оставшимся глазом, сквозь кровь и чужую слюну, он увидел блеск летящего в неё клинка.

— Нет! Именем Триединого, пощадите её!

Тем не менее, один из воинов от души ударил её по лицу тыльной стороной стальной перчатки. Вэнка упала со связанными за спиной руками. Кровь Теогарда на лице женщины смешалась с её собственной. Она выплюнула ошмётки чужой плоти, убедившись, что Теогард на неё смотрит.

— Великий магистр! Вы как?! Уходите отсюда!

— Не смейте трогать эту женщину! — рявкнул он. — Господь отнял у меня глаз, но я лишь прозрел!..

Зажимая кровоточащую глазницу, Теогард попытался подняться, но ноги его подкосились; он упал на колени как перед алтарём, а следом уже ничего не помнил.

***

Теогард слышал о снах, что бывали людям воцерковлённым, и всё мечтал, чтоб такой сон был и ему. Но ни разу он не говорил с господом в долине сновидений, ни разу не встретил Триединого на смертном одре — а умирал Теогард не единожды. Господь молчал, когда тот умирал пятилетним среди чумного города; молчал, когда того пронзали клинки, каждый раз минуя сердце; молчал в пещере на горе Раад; молчал и сейчас. Быть может, господь заговорит с ним, лишь когда тот перестанет дурить апостола-привратника и наконец предстанет пред Великим Судом?..

Тут явился ангел. Прекрасное существо — ни мужчина, ни женщина — склонилось над ним, и над шелковыми кудрями воссиял божественный ореол.

Теогард протянул руку, чтобы коснуться своего ангела. Но тот оказался далеко и близко одновременно. Смотрел, изливая на Теогарда холодный призрачный свет. А затем исчез.

...Когда Теогард обрёл зрение в единственном глазу, он увидел свет — уже не фантомный, а реальный, ощутимый и жаркий, как огонь. А за окном в самом деле буйствовал пожар.

Теогард бросился прочь из дома деревенского старосты, в котором его уложили, и увидел на фоне чёрного неба огненный цветок — огонь охватил мельницу и медленно крутил трескающиеся лопасти. Деревенские, пытавшиеся тушить пожар, бежали прочь, побросав вёдра с водой, и драли глотки: «Там мука! Все прочь! Сейчас рванёт!»

Теогард ринулся им наперерез.

Его лицо уже обдало жаром, но кто-то отчаянно схватил его за руку и выдернул из Преисподней.

— Что вы творите, магистр?! — завопил Мортис. — Она и во второй раз вас погубит!

— Какого дья... Кто поджёг дом?!

Теогард рвался внутрь, но Мортис вис на нём, бороздя пятками землю в попытке остановить наставника.

— Она... Это... Самосожжение! Она подожгла себя!

— Она была связана!

— Она... Она могла сбить светец! Схватить ртом лучину! Она же безумна!

— Не греши! Люди валко без рук и ног будут сражаться, но сами себя не убьют!

— Да бог знает её эту веру!

— Ты называешь верой её язычество?

— Хотите о боге поговорить?! Бегите, магистр! Молю вас!

Теогард размахнулся и заехал Мортису локтем в нос — не нарочно, так получилось. Лишь тогда он смог освободиться, когда мальчишка зажал нос в ладонях. Лицо «ангела» было в крови. Ничего, эта боль не страшнее гибели от огня.

Теогард кинулся в полымя, поглотившее дом. В рёве пламени он слышал, как поёт целый сонм ангелов, словно приветствуя его. Неужели наконец?..

Но сначала — найти её и вынести из пылающей Преисподней.

Лысую голову обдало жаром — были б волосы, Теогард бы полыхнул живым факелом. Он почувствовал, как плавятся доспехи, прикрытые накидкой с вышитым трезубцем, и становятся с кожей единым целым.

Он увидел её — связанная уже по рукам и ногам, она извивалась на полу, изо всех сил толкая себя к выходу. На лице вздувались и лопались волдыри, глаза бурлили в глазницах, а русые волосы полыхали рыжим костром. Нечеловеческий крик рвался из её глотки, пока не захрипел и не оборвался.

Невидящие глаза обратились на Теогарда и в последний раз полыхнули ненавистью. А затем лицо поглотил огонь.

Теогард слышал, как его зовут, как шаги нескольких пар ног преследуют его, но тут голоса превратились в нечеловеческие вопли ужаса, и в следующее же мгновение прогремел взрыв.

Теогарда ударило в грудь и подбросило в воздух, будто невидимая ручища смахнула его как муху. Он, кувыркаясь, пролетел вместе с обломками досок несколько десятков шагов, словно комета с огненным «хвостом», плюхнулся в реку и быстро пошёл ко дну в своём тяжёлом доспехе.

***

Грешно заигрывать с господом, однажды уже подарившим право вернуться из мёртвых, — второго, а тем более третьего раза может не быть.

Триединый и сейчас не пришёл в его сны. Вместо него — сероволосый мальчишка с белыми глазами сидел на груди Теогарда и смачно вдавливал кадык ему в глотку. Магистр мог лишь хрипеть и бешено вращать оставшимся глазом — подпаленное тело валялось на простынях неподвижным куском мяса.

Теогард вскочил, чувствуя, будто тело продолжает тлеть снаружи и изнутри. Под тканью, превращённой в повязки, прятались острова оплавившейся кожи, от которой отдирали доспехи. В опустевшей глазнице в такт сердцу запульсировала боль. Во рту стоял привкус речной воды: она всё ещё поднималась из глотки, заставляя магистра отхаркиваться.

Схватив ножны с мечом, магистр опёрся на них как на трость и даже смог встать на ноги. В неплотных повязках через всё тело, ниспадающих с плеч и бёдер, он напоминал злейших врагов триединства — разнузданных ромарских язычников.

Уже тогда он понял, что теперь будет всегда спать с мечом, ожидая возмездия.

Святое войско продолжало обыскивать окрестности. В деревне стало тихо и пусто: деревенщины, кто помогал тушить пожар, отсыпались, и лишь магистр по старой привычке не мог беспрерывно спать.

Мельница, повреждённая взрывом, уже не была похожа на цветок: её снесло подчистую, засыпав землю обломками.

Прихрамывающие ноги, сопровождаемые мечом, сами принесли его в местную церковь. Она успокаивающе пахла слегка влажным деревом, а внутри берегла тепло церковных свеч.

Теогард протянул руку, чтобы толкнуть двери, но тут услышал в глухой тишине молящийся голос, перебитый чередой хлёстких ударов.

Магистр ввалился в церковь и узрел под трезубием брата Мортиса. Тот сгибался в земном поклоне, а на израненной спине блестели свежие капли крови. Он вздрогнул и вышел из подобия транса; зло обернулся, но, узнав магистра, испуганно шарахнулся к алтарю.

— Брат Мортис!..

Теогард звонко простукал ножнами: половицы скрипели под жёстким шагом его босых ног. Магистр рухнул на пол рядом с подопечным и схватил за руки: в одной из них тот стискивал плеть.

— Молю тебя, брат мой, оставь это! — воззвал он в залитое потом лицо.

Остекленевшие глаза Мортиса глядели на магистра не мигая. Сознание мальчика пребывало там, куда был открыт путь только господу.

Теогард разозлился и резко встряхнул его.

Мортис пришёл в себя, и по его щекам, совсем как прежде, полились слёзы. На разбитом носу налился синяк.

— Это всё моя вина! — взвыл он, не выпуская плети. — Вам никогда не простить меня, магистр! Я предал вас! Я не смог спасти вас из огня! Вы изуродованы из-за меня! Я упустил серого зверёныша! Это всё я!..

— Бог простит, — уверил Теогард и обнял мальчика, стараясь не бередить раненой спины. — С чего ты вообще взял, что я тебя не прощу? Да и за что?

— Если бы я... Если бы не... Если бы... — Мортис захлёбывался слезами и на объятия не отвечал.

Тогда Теогард решительно схватил плеть и рванул из его руки.

Хватка Мортиса была крепкой. Либо магистр слишком ослаб. Но мальчик боролся за орудие наказания с неистовством демона.

— Флогелланы — еретики! — наконец рявкнул Теогард. — Ты — еретик, брат Мортис?! А? Скажи мне! Кому ты служишь — господу или дьяволу?! Давай, скажи пред трезубием!

— С... служу... вам, магистр.

Теогард стиснул его плечи так, что мальчик вскрикнул.

— Больно? Больнее, чем хлестать себя этой штукой?! Слушай сюда... — Магистр сгрёб лицо Мортиса замотанными ладонями в ожогах и приблизил к своей одноглазой, изуродованной роже. — Ты служишь только Триединому. Ни у кого над тобой нет власти, кроме господа. Усёк, дитя моё?

Лишь это возымело эффект: Мортис наконец разжал потные пальцы, и Теогард швырнул плеть под церковную скамью.

— Обещай, что больше никогда, — процедил он. — Под трезубием, под взглядом Пророка — обещай.

— Обещаю, магистр.

— Не мне.

Мортис замялся.

— Обещаю, Триединый господи.

— Нет. Обещай это себе.

***

По возвращении в Тавелор Теогард первым делом упрятал серебряное полотно прочь. Оно казалось ему живым и жаждущим мести. Он всё порывался сжечь его, но суеверный страх, от которого иноверцы прятались за оберегами, змеёй прополз в его душу — слишком грешную для того, на кого возложена миссия нести свет господень в мир людей.

Смерть рано или поздно возьмёт его — он лишь отсрочил её визит, в чём беспрестанно раскаивается по сей день. Но теперь грядущая смерть обрела человеческие черты — серые волосы и серо-стальные глаза. Осталось только её дождаться и встретить, непременно с мечом в руке.

2

Анти вразвалочку шагала рядом с Валко, который для неё так и оставался Бертадом. Он странно косился на неё всякий раз, когда она неуклюже переступала лужи или перелезала через поваленные деревья. Тогда она особенно громко ругалась или напевала под нос песенки собственного сочинения, будто чтоб как-то себе подсобить — не физически, так духовно.

Валко то и дело поглядывал на неё и просто так, будто пытался спровоцировать разговор, но у самого то ли язык отсох, то ли память на речь человечью совсем отшибло. Анти вздохнула и поддалась, мудро признавая, что рыбе никогда не научиться летать:

— О чём вы там со старикашкой шушукались? Или это ваше, мальчуковое?

Валко долго молчал и ответил как всегда невпопад:

— Ты должна знать обо мне правду.

Анти воззрилась на него снизу вверх как на откровение.

— Так-так-так, я вся внима... А-а-а!

Забыв поглядеть под ноги, Анти запнулась о корень. С грохотом, лязгом, звоном и треском она повалилась в грязь.

Валко схватил её за шиворот рубища, чтоб поднять на ноги, и из-под ткани посыпались золотые кубки, кадило, миниатюрные иконки, несколько нательных трезубцев священнослужителей на толстых цепочках... Богатство тонуло в грязи, поблёскивая золотом и камнями.

— Тьфу ты ну ты, — пробормотала Анти.

— Это чего? — строго спросил Валко.

— Чудо божье! — воскликнула Анти, благоговейно сложив ладони в молебном жесте. — Явление господне!

Валко встряхнул её, и из-под подола выскользнула старая бутыль вина для причастия. Её Анти проводила самым скорбным взором. Благо та шмякнулась в самую грязь и уцелела.

— То-то думаю, с одного супа жидкого раздобрела, — заметил Валко.

— Ух ты, шутка, — мрачно буркнула Анти.

— Не стыдно?

— Пф-ф, для бога-то побрякушки эти что? Плюнуть и растереть! А мы продать можем!

— Бога... — фыркнул Валко. — Люди к нам с доверием. А ты...

— А что я? Должна была на эти чашки пыльные полюбоваться да крашеные досочки облобызать? Не знаю, как ты, но я хочу достать человеческой одежды и пожрать посытнее, не гоняясь по лесу за щуплыми зайцами размером с мышь, ясно?

Валко вздохнул и приземлил её на ноги, всё ещё держа за шкирку.

— Собирай.

— Я это и собиралась сделать! Ещё б я тут добришко оставила!

Анти обтёрла пузатые бока кубков и лики святых об подол и сунула их в мешок. Валко поднял бутыль вина.

— Э! — Анти попыталась её сцапать, но Валко спрятал бутыль за спину. — Ну и шут с тобой, праведник, забирай.

Анти с трудом затянула горло залатанного мешка, взвалила его на плечо и занесла ногу, чтобы потопать прочь, но Валко вновь сгрёб её за шиворот.

— Чего ещё?!

— Пойдём вернём.

Анти попыталась вырваться, но её ноги вновь взмыли над землёй: Валко легко держал её на весу вместе со всем её грузом.

Он перекинул Анти через плечо и понёс назад, в поселение двоеверов, которое они покинули в сумерках, а сейчас на востоке медленно зачинался день.

3

Уже издалека они оба почуяли неладное, но каждый каким-то своим чутьём: Анти — опытным, Валко — звериным.

Он спустил её со своего плеча, жестом велел остаться на месте и покрался в сторону поселения, пригнувшись, почти не издавая ни звука, будто бы даже не дыша. Он весь правда словно превратился в зверя, плоть от плоти с природой вокруг. В такой ипостаси он был прекрасен, и Анти ещё сильнее ощутила желание овладеть им. Глупые, глупые мысли лезут в башку в шаге от опасности!

Вскоре Валко поманил её за собой. Он был таким же мрачным, как обычно, и масштаба трагедии по его лицу было не определить. Ожидая любого дерьма, Анти подошла, позвякивая содержимым мешка.

Привычная ко всякому, она всё-таки застыла, оказавшись посреди усеянной трупами поляны. Анти перебрала ногами: под ними чавкала кровь. Ни одно тело не было целым: все были распилены пополам, головы — срезаны идеально ровно; ни одна рана не оставила никому шанса выжить.

— Он, — сказал Валко.

— Угу, — кивнула Анти.

Она узнала некоторых убитых: кого по отрубленным головам, кого по заметным родинкам или ногтям. Эти люди ещё вчера грелись с ними у очага и делили трапезу, а теперь — голодные вороны методично выклёвывали им глаза. Спокойный вечер в компании странных путников, а следом — фыркающее чудовище в сплошном доспехе стали их последним воспоминанием.

— Это из-за нас. Тот монстр пришёл за нами, а нарвался на них.

Валко промолчал. А молчание, как водится, — знак согласия.

— Что ж... — нервно хихикнула Анти. — Давай во всём видеть плюсы — вместе с ними могли полечь мы.

Валко бродил по полю не битвы, а бесчестной резни, будто кого-то выискивал. И нашёл — присел на корточки перед мертвецом.

Анти не хотелось оставаться посреди моря смерти одной, и она поспешила к нему.

— Святоша! — ахнула она, узнав в лицо человека, перед которым преклонил колени её спутник.

Он был обнажён, в груди вместо сердца зияла дыра от меча шириной не меньше ладони Валко от запястья до кончиков пальцев.

Но выражение лица...

— Истинный святоша, — изрекла Анти. — Гляди, физиономия какая благостная, видать, бога своего встретил.

Она внезапно бесстрашно протянула к нему руку и похлопала по щекам.

— Что? Он чем-то на тебя смахивает, когда ты из-под земли вылез. Вдруг ещё жилец?

— Мёртв он, — буркнул Валко.

Тут намётанный взгляд Анти выхватил что-то в его руке. Она почти бесстрашно принялась разгибать окоченевшую ладонь. Из клетки мёртвых пальцев она извлекла блестящий конусообразный предмет.

— Пустой внутри. — Анти пожала плечами и передала предмет Валко.

— Палец, — изрёк он. — Того монстра. Ну, часть доспешной рукавицы.

Анти передёрнуло; она брезгливо вытерла руки об одежду.

— Возьми. — Валко вернул ей «палец». — Вдруг сгодится.

— Знать бы, на что, — пробурчала Анти, пряча мятую железку в кошель. — Орехи колоть, что ль? Иль сделаем из этого походную чарку?

Валко не ответил. Он пристальнее вгляделся в лицо старца и зачем-то расправил его спутанные волосы. Они ровными частями разделились по прямому пробору и красивой сединой обрамили волевое лицо, прямо как у самого Валко.

— Ты права, — сказал он, — мы с ним похожи.

Валко встал и, ничего не объяснив, велел Анти ждать здесь.

— Да куда я денусь, — буркнула она, провожая Валко взглядом: тот зашёл в первый же сарай.

Вороны продолжали слетаться на пиршество, подбираясь всё ближе к ней. Здоровые чёрные птицы будто кокетливо поворачивали голову то одним боком, то другим, а на самом деле — бдили за человеческой рукой, тянущейся к кинжалу.

— Иди дальше мертвечину жри, курица общипанная, — процедила Анти. — Я ещё вполне себе живая.

Но ворон деликатно, будто бы издеваясь, подбирался к ней прыжками, коротко взмахивая крыльями, пока не осмелел и не вспорхнул прямо на голову мёртвому старику.

— Вон пош-ш-шёл! — прорычала Анти, но стоило ей неверно дёрнуть рукой, и чёрная стая начала смыкать вокруг неё пока широкое, но всё-таки плотное кольцо из острых клювов.

Ворон почти насмешливо взглянул ей в лицо и принялся деловито проклёвывать старцу веки.

— Пошёл вон! — Анти выхватила кинжал и замахнулась. Ворон повернулся к ней, вопросительно склонив голову; из клюва к глазнице тянулась кровавая жила. — Кому сказала!

Ударить ворона Анти не решалась: стая уже слетелась на конфликт, и перевес был явно не на стороне человеческой женщины. Ворон демонстративно вонзал клюв в мёртвое лицо, терзал плоть, выдирая лакомые куски.

— Ш-ш-ш! Пшёл вон! — Анти топала не только на него, но и на его приятелей; в конце концов выхватила второй кинжал.

Вороны взметнулись и принялись кружить вокруг, дёргая её то за волосы, то за одежду. Анти беспорядочно размахивала кинжалом, но даже по перьям не попадала.

Вдруг чёрная пернатая туча с граем ринулась прочь. Рассыпалась по небу, освобождая путь однорукому мужчине с серыми волосами и с топором в руке. Тот направлялся к Анти, величественный и мрачный, и даже тощим калекой он выглядел угрожающе.

Анти сунула кинжалы в ножны и поправила повыдерганный клювами хвостик.

— В порядке? — спросил Валко, когда подошёл.

Анти кивнула на изуродованного старика: ворон превратил его лицо в зияющую кровавую дыру.

— Чёртовы птицы сожрали ему лицо, — пробормотала она. — Они бы и меня сожрали, если бы не... Эй, а топор тебе зачем?

Валко вновь присел перед старцем, положив топор рядом, и лишь изрёк:

— А так даже к лучшему. Не хотелось бы делать это самим.

Анти опешила.

— Ты чё это творить собрался? — Она настороженно косилась на топор. — Если скажешь, что рубить труп, — так будешь не лучше ворона!

И Валко рассказал — своим бесцветным спокойным голосом, от которого кровь в жилах превращалась в лёд.

***

— Ты сдурел?! Нельзя ж так! — воскликнула Анти, выслушав короткую речь.

— Мёртвым ж уже всё равно? — осклабился Валко, пародируя её саму.

Анти заскрипела зубами.

— Если б мы его грабили — куда ни шло! Но то, что придумал ты...

— А что?

— Ты правда не понимаешь или под дурня косишь?!

— Сама сказала, мёртвым вообще всё равно.

Анти скрестила на груди руки. Ведь он прав. А то, что он задумал, может спасти им жизнь. Или хотя бы отсрочить гибель от рук преследователей, если те найдут труп и примут его за Валко. Может, погоню за серым зверем удастся завести в тупик.

— Если противно — отойди.

— Пф, нет уж. Чё я, барышня кисейная. — И добавила совсем тихо: — Побольше твоего небось видела.

Валко коснулся лбом изуродованного лица старца и прошептал слово, первый слог которого почему-то звучал похоже на имя Анти. А дальше — что-то, что она не запомнила.

— А? — переспросила она.

— Прошу прощения.

— Да, уж, оно сейчас этому парню очень нужно, — пробурчала Анти.

— У его духа. Он всё ещё где-то здесь.

Триединцы говорили о душе по-другому, да и иных триединских обрядов Валко не проводил, а к духу старца обратился на каком-то вовсе чудном языке. Это вызвало у Анти любопытство невзирая на всю ситуацию.

Валко выпрямился, бережно взял левую руку старца и вытянул в сторону. Поднял топор, воздел его к небу — и обрушил на сгиб локтя.

Анти отвернулась в тот момент, когда сухо хрустнул сустав.

***

Вороны беспрепятственно терзали руку — совсем скоро они сточат её до костей, попутно растаскивая по лесу, и опознать в этом руку будет сложно.

Валко стоял в одном длинном рубище: его штаны теперь были на мёртвом старце, лишь слегка ему велики. Перед тем как пожертвовать предмет одежды, больше похожий на сеть — столько в штанах было дыр, — Валко отпорол от внутренней стороны пояса подобие кошелька. Его он приторочил к поясу рубища. Анти отметила для себя эту деталь по привычке, опытным взором воровки.

— Много врагов у тебя, говоришь? — хмыкнула Анти, прикидывая, могла бы она спутать с Валко их мёртвого спасителя, который и после того, как почил, продолжил спасать их. — Кто-то ещё идёт по твоим следам?

Валко хмыкнул в ответ:

— Могут пойти друзья.

Анти покачала головой:

— Что это за друзья, от которых готов прикрываться трупом?

— Это я их от себя прикрываю.

— М-да. Надеюсь, твой план сработает, и ни врагов, ни друзей по твою душу за нами не попрётся.

Валко вновь произнёс над старцем что-то незнакомо-напевное и пошёл прочь.

— Слушай... это... — Анти похлопала по набитому до отказа мешку. — Раз все здесь уже мертвы, можно не возвращать утварь в церковь?  Живым-то она уж куда ценнее!

4

Все эти недели Амили молилась в местной приусадебной церкви, пока однажды не заявила, что желает помолиться в главном тавелорском соборе. Причём не абы когда, а среди ночи.

Её провели по тихим городским улицам, прикрыв лицо. Полуночники, завидев её, отпустили пару скабрёзных шуточек, а затем скрылись в тёмных проулках раньше, чем стража взяла их на острия копий. «Не стоит», — тихо велела Амили. Смешки и издёвки долетали до её ушей, но не проникали в сознание, а лились с неё как вода с гусиных перьев.

Перед ней распахнули тяжёлые двери собора и впустили её одну — таково было желание дочери самого консула. Лишь за титул и возможности, которые он открывает, Амили была благодарна отцу.

Едва двери за ней закрылись, Амили сбросила накидку и поспешила через огромный зал прямиком к алтарю.

Говорят, в главном соборе Истинно Святого Ордена можно расслышать хор ангельских голосов в пульсации собственной крови. Амили быстро дышала, сердце её трепетало, тишина скрадывала шаги — если бы захотела, во всём этом она бы услышала ангелов. Но они были ей не нужны.

То, что ей нужно, — за алтарём, куда ни в коем случае нельзя ступать женщине.

Амили ворвалась в алтарную часть, принося с собой женскую скверну, и чуть не рассмеялась этой своей мысли. Обнаружат ли тут наутро присутствие женщины? Здесь будет вонять? Или всё окрасится в какой-то цвет? Вздор!

То, что искала Амили, предстало её глазам в тусклом мерцании свеч, когда она пробежала целый церковный лабиринт, огибая драгоценные предметы для священных таинств. Огромное серебряное море развернулось перед ней, спрятанное от чужих глаз.

Амили рванула полотнище с золотого престола, взметнула над головой серебряным вихрем и закружилась, и серебристое полотно зареяло над её головой. Амили кружилась, кружилась, кружилась, пока всё не слилось перед глазами в красно-золотое тусклое марево и она не рухнула на колени.

Полотнище медленно, трепеща, опустилось и укрыло её как большое снежное одеяло. Амили закуталась в него, ткнулась носом в серебряные нити волос и потёрлась о них щекой. Она не знала никого, кому бы принадлежали эти волосы, но все они напоминали ей Валко. Она искала убежища у тех, кого никогда не видела и не увидит; пряталась от пения триединских ангелов у иноверцев, которые и после смерти будто могли её уберечь.

Амили легла на каменный пол, баюкая себя, маленькую одинокую девочку, а вокруг неё спиралью завивались складки серебристого полотна, напоминая сказочный ледяной цветок, в лепестках которого ей никогда не найти тепла.