Рассвет пришёл медленно, почти незаметно, как всегда приходит самое беспощадное. Сначала на край ковра легла тонкая, грязновато-белая полоска света, потом она поползла дальше, втягиваясь в подвал, раздвигая тьму без жалости. Мир становился видимым и от этого становилось только страшнее. Серёжи всё ещё не было.
Амина сидела, прижав колени к груди, будто пыталась удержать себя , не дать телу и душе распасться на куски. Она не плакала. Губы дрожали, дыхание сбивалось, в груди жгло так, словно там разлили кипяток.
Он не пришёл.
Мысли метались, цеплялись друг за друга, как птицы в клетке: может, ищет и не может найти; может, узнал слишком поздно; может, он уже где-то рядом, просто не знает, что она здесь.
А может он ее и не искал.
Она закрыла лицо ладонями.
Если бы узнал Мухаммед.
Старший брат. Тихий, спокойный, в нем была настоящая сила. Он никогда не кричал и именно поэтому его слушали. Он был как стена: тёплая, надёжная, незыблемая. Он мог просто смотреть и людям становилось неловко за собственные мысли. Мухаммед однажды поднял её маленькую, испуганную, прижал к груди и сказал почти буднично: «Пока я жив, с тобой ничего не случится». С ним не нужно было бояться, мир сам становился упорядоченным.
Картина встала перед глазами ясно и страшно: Мухаммед стоял в дверях подвала, смотрел на Рамиля и этого было достаточно. Не было бы крика, не было бы споров. Он бы убил его просто потому, что тот перешёл черту.
Пока были братья, она никогда не знала этого страха. Никогда.
Память не остановилась и потянула дальше, к Халиду. Совсем другому. Не камень, а огонь. Быстрый, злой, вспыхивающий мгновенно. Если Мухаммед был её щитом, то Халид мечом. Он не думал, не взвешивал, не ждал. Он бросался. Она увидела его так ясно, будто он стоял рядом. Худой, со шрамом над бровью, следом драки за неё, когда одному мальчишке показалось, что можно схватить Амину за руку. Халид тогда бил, не помня себя, а потом ругался и вытирал ей слёзы, хотя сам дрожал от ярости.
Если бы Халид узнал, он бы не крался. Он ворвался бы в этот подвал, как буря, и не остановился бы, пока Рамиль не перестал дышать. У брата было простое понимание мира: кто тронул сестру, тот больше не живёт. Эта мысль обожгла и одновременно дала странное, болезненное утешение.
Амина знала, что её семья никогда бы не позволила этому случиться. Отец поднял бы всех: соседей, родственников, знакомых. Мир стал бы стеной ради неё одной.
Это была не фантазия. Это была правда её детства, её дома, её крови.
И от этого становилось больно и светло одновременно. Если бы могли, они разорвали бы эти стены, чтобы забрать её домой.
Но ее семьи больше нет.
Рамиль появился в проёме подвала, освещённый полосой бледного рассветного света.
Он улыбался.
Он остановился на нижней ступени, будто давая себе секунду насладиться увиденным. Взгляд его скользнул по ней медленно, жадно, не скрываясь и не стесняясь, как смотрят на вещь, которая, наконец, стала своей. Дыхание его стало чуть глубже, в груди поднялась тяжёлая, сладкая волна возбуждения, от которой он даже прикрыл глаза на миг, словно от переполняющего чувства.
— Ты знаешь, какая ты красивая? Такая светлая… кожа белая, чистая. Не тронутая солнцем, не грубая. Аллах явно берёг тебя. Это сразу видно.
Он усмехнулся, будто делился сокровенным наблюдением.
— Я ещё тогда заметил. Ты не такая, как остальные женщины здесь. Они… жёсткие. Жизнь их обтесала. А ты мягкая. Такая должна быть в доме, под защитой мужа.
Его глаза блестели вязко и липко. Он хотел её и был уверен, что имеет право хотеть. Амина инстинктивно подалась назад, прижимаясь к стене. Он заметил это и тихо рассмеялся.
— Стыдишься… — сказал он с удовлетворением. — Это хорошо. Женщина должна стыдиться. Не бойся, — добавил он мягко. — Сейчас близости не будет. Я не такой. Я умею ждать.
В этих словах прозвучала гордость, как будто он делал ей одолжение.
— Всё должно быть по порядку. Сначала никах. Потом дом. Потом ты привыкнешь. А уже потом… — он не договорил, но взгляд его снова скользнул по ней, и от этого недосказанного стало холодно.
Он наклонился чуть ближе, вдохнул, словно запоминая её запах, и Амина почувствовала, как внутри всё сжалось.
— Тебя нужно беречь. Ты ещё сама поймёшь, что я сделал для тебя.
Он выпрямился, довольный, спокойный, как человек, который уже расставил все фигуры на доске.
— Отдыхай.
***
— Ты чего тут орешь? — Волков остановился в дверях комнаты Амины, облокотившись о косяк.
— Потому что её нет. И не просто нет. Давно нет.
Он кивнул на кровать, на аккуратно сложенные вещи, на пустой стул у стола.
— Видишь?
Серёжа прошёлся к окну и обратно, остановился у двери, словно прикидывая маршруты.
— Либо я её вчера передавил, и она решила исчезнуть… — он на секунду замолчал, явно не желая развивать мысль, — либо…
Он поднял глаза на Волкова. Взгляд стал жёстче.
— Либо её увели.
— Спокойно, — сказал Олег почти лениво. — Сейчас посмотрим камеры, опросим постовых. Если сама ушла, выясним. Если кто-то помог, тоже быстро всплывёт. Дом не проходной двор.
Серёжа сначала кивнул, даже почти благодарно. Он снова посмотрел на комнату, и в этот раз взгляд стал другим: не ищущим, а оценивающим ущерб. Он шагнул к кровати, потом к столу, потом к двери, движения стали резче, короче, он уже не сомневался, а готовился. В груди что-то разогревалось, медленно, неотвратимо, будто включили турбину и дали ей выйти на режим.
Он вдруг отчётливо понял: любой вариант пиздец. Если она ушла сама, значит, он не увидел, не услышал, не понял, передавил так, что человек просто исчез из его поля, и это уже не исправить. Если её увели, значит, кто-то здесь, в его доме, в его крепости, решил, что может сыграть в свою игру. Решил, что можно взять то, что Серёжа считал находящимся под защитой. И от этой мысли внутри вспыхнуло так, что стало тесно под кожей.
Серёжа остановился в коридоре, на секунду прикрыл глаза, дав себе последнюю долю секунды до удара, а потом резко, на весь дом, свистнул так, что звук прошёлся по стенам, по потолкам, по чужим нервам. И сразу же рявкнул.
— Срочный сбор в гостиной! Все! Немедленно!
Где-то хлопнули двери, послышались торопливые шаги, кто-то ругнулся вполголоса. Волков, выходя следом, устало закатил глаза.
— Ну вот, — пробормотал он. — Началось.
В гостиной собрались быстро, кто-то влетал на ходу застёгивая куртку, кто-то уже был в форме, кто-то ещё с кружкой в руке. В центре стоял Серёжа. Он не ходил из угла в угол и не размахивал руками. Он стоял неподвижно, только челюсть была сжата так, что скулы резали лицо.
— Девочка пропала.
Кто-то моргнул, кто-то невольно выпрямился.
— Амина, — добавил он уже жёстче. — Давным-давно. Кто-то видел, как она выходила?
— Никак нет, товарищ генерал, — ответили почти одновременно. — За ночь не выходила. Никто не проходил.
— Значит, из дома. При полном составе. Увели человека. Девчонку. Под носом у всех.
Голос стал громче.
— И сейчас я хочу услышать, — продолжил он, — как это произошло.
Он обвёл зал взглядом, требовательным, почти осязаемым.
— Кто. Когда. Где. Что видел. Что слышал.
Никто не шевельнулся. Никто не заговорил. Даже дыхание будто замедлилось.
— Понятно, — сказал он тихо. — Значит, будем вспоминать вместе. Очень внимательно. Работаем. Первый и второй взвод, прочёсываете двор, подсобки, гараж, крышу. Всё. Без «да там пусто». Заглядывать под лестницы, за бочки, в сараи. Третий весь дом. Комната за комнатой. Кладовки, чуланы, технические проходы. Если есть щель, значит, туда смотрим. Постовые по местам. Вспоминать, думать, сопоставлять. Любая мелочь мне. Связисты поднимаем записи. Ворота, двор, коридоры. Ночь, утро, рассвет.
Он сделал паузу и добавил уже холодно:
— Никто не расходится, пока она не найдётся.
Серёжа провёл ладонью по лицу и наклонился к Волкову так близко, что говорил уже почти шёпотом, только для него.
— Если она, блядь, просто где-то застряла с котом… — уголок его рта дёрнулся. — Я её сам пристрелю. Чтоб больше так не делала.
Люди уже начали расходиться, кто-то тянулся к дверям, кто-то на ходу застёгивал броню, когда из общей массы нерешительно шагнул молодой солдат. Он явно колебался, видно было, что не уверен, стоит ли вообще открывать рот именно сейчас. Но всё-таки решился.
— Товарищ командир… — голос дрогнул. — Тут… мелочь, наверное… но я подумал, вдруг важно. Ковёр… отсюда, из гостиной. Его нет.
Серёжа повернулся к нему медленно.
— Что?
— Ковёр… большой, персидский. Он… — солдат не успел договорить.
Разумовский оказался рядом в два шага, схватил его за грудки и впечатал в стену так, что у того хрустнуло в спине и выбило воздух из лёгких.
— У нас из дома пропала девушка. Целая, блядь, живая девочка. А ты мне сейчас серьёзно рассказываешь про ебаный ковёр?
Солдат побледнел, судорожно вцепился пальцами в его запястья, пытаясь вдохнуть.
— Я… я просто… — выдавил он. — Я не связываю… я подумал…
— Думать, — прошипел Серёжа, — будешь потом.
Командир резко отпустил его. Солдат сполз по стене, закашлялся, хватая ртом воздух. В комнате стояла мёртвая тишина, никто не двигался, никто не вмешивался. Он уже собирался отвернуться, когда за спиной раздался голос Волкова.
— Серый… — сказал он негромко. — В ковре можно много чего вынести.
Он замер. И в этот момент из коридора, почти одновременно, донёсся другой голос, постового:
— Товарищ командир! Ночью… Рамиль выходил. С ковром. Сказал, что испачкался, понесёт выбить. Я… я пропустил.
Секунду никто не дышал. Серёжа ничего не сказал. Просто закрыл глаза на миг, ровно настолько, чтобы внутри что-то окончательно сложилось в одну страшную, чёткую линию.
Когда он их открыл, в этом взгляде уже не было ни сомнений, ни вопросов.
— Сукин сын.
Он развернулся к комнате, как к строю, и коротко, жёстко бросил:
— Рамиля найти. Прочесать всё: соседние улицы, хозпостройки, подвалы, крыши. Опросить местных. Кто видел, кто слышал, кто, блядь, просто мимо проходил. Работайте.
Комната ожила мгновенно. Люди разлетелись, как ошпаренные: кто хватал рации, кто выскакивал в коридор, кто уже на ходу отдавал команды своим. Через несколько секунд в гостиной остались только он и Волков.
Серёжа стоял посреди комнаты, уперев руки в бока, и чувствовал, как внутри всё кипит, не яростью даже, а тупым, злым непониманием. Картина не складывалась. Не лезла в голову. Не хотела становиться логичной. Рамиль, ковер, ночь, Амина… Это было как плохой сон, в котором детали есть, а смысла нет.
Как и все, что происходило с Рамилем в последние дни.
— Что за хуйня… — пробормотал он сквозь зубы, больше себе, чем Волкову. — Просто… что за ебаная хуйня?
Он прошёлся по комнате, резко развернулся, снова остановился. В голове крутились варианты, один глупее другого.
— Я хочу понять. Очень хочу понять, что за пиздец он решил устроить.
Олег некоторое время молчал, давая брату выгореть в этом глухом бешенстве.
— Серый… — он чуть наклонил голову. — А тебе не кажется, что это похоже на похищение невесты?
Командир остановился на полушаге. Медленно повернулся.
— На что, блядь?
— На похищение невесты, — повторил Олег так же ровно. — По традиции.
Серёжа уставился на него с откровенным недоумением, будто тот сейчас предложил версию про инопланетян.
— Ты серьёзно? — переспросил он. — Ты хочешь сказать, что этот щенок… что он что, в кино насмотрелся?
— Нет, — покачал головой Волче. — Смотри. Мужику отказали. Ты сказал, что свадьбы не будет. Для него это не «нет», а вызов. Значит, он должен доказать, что имеет право. В таких историях, логика простая и очень мерзкая. Девушку забирают тайно. А дальше… — он сделал паузу, подбирая слова. — Дальше общество считает, что она уже «скомпрометирована». Даже если её не трогали. Сам факт, она была с мужчиной ночью, одна, вне дома. И всё. Назад дороги нет.
— То есть… — он выговорил это медленно, будто проверяя слова на вкус. — То есть он рассчитывает, что после этого я скажу: «ну ладно, раз уж так вышло, бери»?
— Или она сама скажет, — тихо добавил Олег.
— Блядь-блядь-блядь…
Сережу накрыло тошнотворной волной. В глазах словно потемнело по краям, мир сузился, стал плоским, злым. Он вдруг остро, физически понял не сам факт похищения, а где именно это произошло.
В его доме.
В месте, которое он годами выстраивал как крепость. Где каждый угол был под контролем, каждая дверь проверена, каждый человек известен. Где он отвечал за всё. Где Амина была под его крышей.
И этот щенок, этот сопляк, этот выживший по милости случайности мальчишка, осмелился провернуть такое именно здесь.
— В моём, блядь, доме…
Он остановился у стены, уставился в одну точку. Кровавая пелена вставала перед глазами. Давление стучало в висках, челюсть свело так, что заболели зубы. Всё, что было в нём, опыт, дисциплина, расчёт, трещало.
— Он не просто девчонку украл. Он решил, что может меня обойти. Что может сыграть по своим правилам. Что я проглочу. Что я, блядь, соглашусь, потому что «так принято».
Он резко усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья.
— Вынести человека в ковре из моего дома… — он покачал головой. — Это даже не дерзость. Это приговор.
Сережа взял рацию.
— Усилить поиск. И если найдёте его первым… не трогать. Это мой разговор.
Он убрал рацию и посмотрел на Олега.
— Скажи мне одну вещь. В этом вашем… обычае. Девочку обязательно насиловать?
Олег не сразу ответил. Он видел Серёжу разным: злым, уставшим, холодным, расчётливым. Но таким, на пороге безумия, редко.
— Нет, — наконец сказал он медленно. — Не обязательно. Иногда просто увозят, держат до рассвета, чтобы «в глазах людей» она уже не могла вернуться.
— А иногда?
Олег не стал юлить.
— А иногда да.
Серёжа опустил взгляд, сжал переносицу пальцами, как будто пытался удержать голову на месте. Внутри всё клокотало.
— Если он… — начал он и не договорил. Слова застряли где-то в горле, превратились в глухое рычание. — Если он её хоть пальцем…
Прошёл час.
Солдаты расходились группами, возвращались, снова уходили. Хлопали двери, хрустел гравий под ботинками. Каждое «чисто» по рации было не облегчением, а ударом молота, вбивающим гвоздь глубже.
Серёжа сидел в гостиной, не двигаясь. Локти на коленях, руки сцеплены так, что побелели костяшки. Он уставился в узор на паркете, но вместо линий видел тонкие запястья, перехваченные одним широким движением.
Он дернулся, как от удара током, и провел ладонью по лицу.
Нет. Нет.
Но «если» росло, распухало, заполняя всё внутри холодным свинцом. Он встал, подошел к окну, но не видел ни двора, ни машин. Перед глазами плыл другой образ: ее тело, скованное не столько силой, сколько парализующим ужасом, обнаженное на холодном полу. А над ней он. Его тень на стене, огромная и безобразная, раскачивалась в мерном, властном ритме. Отрывистые, захлебывающиеся вздохи наслаждения, как плевки. И ее лицо, прижатое щекой к шершавой плитке, глаза, остекленевшие от невозможности отвернуться, не смотреть на это.
Серёжа зажмурился, с силой надавив пальцами на веки, пытаясь убрать картинку. Считал удары сердца. Раз. Два. Пятьдесят. Бесполезно. Он видел, как в ее глазах, широко открытых, медленно гасли последние искры надежды. Не было ни паники, ни мольбы, только тихое осознание. Стены не рухнут. Дверь не распахнется. Зов останется беззвучным комком в горле. Она останется здесь.
Она уже знает, что никто придет.
Сережа резко поднял голову, когда по рации снова зашипело. Голос доложил: «Западный сектор чист». Слово прозвучало не как информация, а как насмешка.
***
Когда казалось, что поиски завязли, как колёса в болотной жиже, в штаб вбежал связист.
— Командир… — голос дрожал. — Контрольно-пропускной пост с севера… Они… они засекли движение.
Несколько секунд Серёжа просто стоял, чуть наклонив голову, как зверь, почуявший кровь. Потом резко выдохнул.
— Где? — спросил он низко, так, что связист инстинктивно втянул шею.
— Старый овраг… у станции перекачки. Там… подвал. Мы думаем…
Он не договорил: Серёжа уже двигался.
***
Рамиль опустился на корточки рядом с ней, почти вплотную, Амина чувствовала его тепло, дыхание, слышала, как глухо гудит в груди счастливый, самодовольный голос. Он устроился поудобнее.
— Вот послушай, — начал он мягко, так, как взрослые рассказывают детям сказку перед сном. — Я всю ночь думал… как оно будет. Я уже знаю, где будем жить. У нас там дом большой… ну, почти дом. Дедов старый. Я всё починю. Ты будешь хозяйкой, будешь выходить утром во двор, поливать цветы… — Он улыбается. — Ты ведь любишь цветы, я видел. Купим коз.
Он смотрел на неё с нежностью, которой в нём никогда прежде не было. Не ярость, не страсть, а сладкая самоубаюкивающая мечта. Он говорил не с ней, со своей фантазией.
— Я работать буду много. И ты еду готовить будешь. Будем сидеть вечером на кухне, чай пить. Ты мне про книги расскажешь, я тебе про службу. Всё как у людей.
Он поднял её руку, погладил пальцы, а Амина отдёрнуться не могла: тело не слушалось.
— А спать… — он улыбнулся шире, голос стал ниже, приглушённее, почти интимным. — Спать мы будем рядом. В одной комнате. На одной кровати. Муж и жена ведь так и должны. Ты сначала стесняться будешь, я знаю, а потом привыкнешь. Я тебе больно не сделаю.
Его пальцы продолжили гладить её кисть. С отчаянно-тревожной ласковостью.
— А дети… — он прикрыл глаза, будто видел это. — У нас будут красивые дети. Мальчик сначала. Потом девочка. Ты будешь сидеть во дворе, качать колыбель, а я буду в тени рядом чинить что-то, пить чай.
Пальцы его легли на её щёку, ласково, почти почтительно.
— Ты будешь счастливая. Я же тебя спас, Аминочка. Теперь всё по воле Аллаха. Всё как должно. Ты моя теперь, — прошептал он, склоняясь к ней ближе. — И я твою жизнь сделаю правильной. Такой, как должно женщине.
Амина закрыла глаза от отчаяния и про себя повторила внутри одно слово, как молитву:
Серёжа.
И чем дольше он говорил, чем спокойнее и счастливее сияло его лицо, тем отчётливее в ней расползалось ледяное, безнадёжное понимание.
Сначала она всё ещё ждала. Лежала на холодном ковре, слушала его голос… и ждала, что вот сейчас шаги, стук, грохот двери, голос Серёжи, резкий, злой, живой.
Но никто не пришёл.
И когда Рамиль поднял её за плечи, поправил ей выбившуюся прядь так нежно, как будто она уже была его женой, именно в этот момент внутри неё что-то оборвалось.
Она смотрела на довольного, уверенного мужчину, который строил их «будущее» до мельчайших подробностей и чувствовала, что уже слишком поздно.
И в её груди, там, где ещё миг назад теплилась слабая, отчаянная надежда, вдруг раскрылась пустота, как степь без горизонта.
Рамиль наклонился к ней почти благоговейно и, улыбаясь своей новой счастливой жизнью, коснулся её лба губами.
Амину в этот миг чуть не вырвало.
От мерзкого, липкого ощущения, что к ней прикасается чужой, который уверен, что имеет на неё право. Её кожу будто обожгло холодом. Всё внутри сжалось, подсознание взвыло, тело дернулось само. Она едва не отшатнулась.
Он думал, что это она смутилась.
Поцелуй оставил на коже грязный след. Хотелось вытереть, стереть, соскрести, хоть ногтями. Хотелось броситься в сторону, встать, убежать, ударить, закричать. Но её тело было слабым, обмякшим, она ещё не до конца пришла в себя, а он накрыл её своей заботливой, смертельно ласковой тенью.
— Не бойся, — прошептал он, улыбаясь. — Теперь всё хорошо.
***
Серёжа выскочил из машины ещё до того, как она толком остановилась. Земля под ногами дрожала от того, с какой скоростью он нёсся к дому, будто любая секунда задержки могла стоить ей жизни. Солдаты сзади кричали что-то, переговаривались, догоняли, но он не слышал ни звука. Мир сузился до одной точки.
Дверь выбил плечом, не думая, не оценивая. Дерево треснуло, как сухая кость, ударило по стене. Серёжа бросился к лестнице вниз, так стремительно, как хищник, который наконец учуял добычу. Или смерть. Он остановился перед дверью подвала лишь на долю секунды. Рука легла на ручку так, будто это был горло врага.
Он выдохнул.
Открыл.
В подвале стоял душный полумрак. На полу расстеленный ковёр из гостиной. На ковре Амина. Глаза огромные, полные ужаса. Она дёрнулась к нему еле заметно, как птица, у которой сломаны крылья.
Рядом, на корточках, сидел Рамиль, взъерошенный, сияющий каким-то мерзким, самодовольным восторгом. Он улыбался.
— Командир… Вы опоздали. Уже всё… поздно.
У Серёжи даже не дёрнулась ни одна мышца на лице. Он просто смотрел на них обоих и мир в этот момент перестал существовать. Не стало ничего, кроме одной точки: его цели. Его ярости.
— Встань, — сказал он низко.
Рамиль поднялся, расправил плечи, будто гордился собой.
— Скажи, — медленно, раздельно произнёс он, — ты трахнул её?
Он улыбнулся шире, уже мягко, почти ласково.
— Командир… — он развёл руками. — Она была со мной всю ночь. Это уже решено. Она моя жена теперь. Вы знаете обычай.
И тут Серёжа впервые дернулся едва заметно. В висках стукнуло. В глазах на миг потемнело. Голос его стал таким тихим, таким ледяным, что солдаты на лестнице невольно замерли, хотя слышали только интонацию.
— Я спрашиваю, — повторил он, — ты её насиловал?
Он моргнул. Чуть растерял уверенность, но быстро вернул довольную маску.
— Командир, это… неважно. Она теперь моя. Мы будем жить…
— Отвечай.
От ужаса Амина всхлипнула. Рамиль сглотнул, оглянулся на нее, а затем выпрямился окончательно, словно разговор шёл не о живом человеке, а о пункте в уставе. Его голос стал ровным, почти наставническим.
— Это дело мужа и жены, командир.
Серёжа сделал ещё шаг. Теперь между ними было не больше вытянутой руки. Он смотрел на него в упор, не мигая, и в этом взгляде не было ни ярости, ни угрозы, только холодная, выжженная пустота.
— Ты уверен, — произнёс он тихо, — что хочешь идти до конца?
Рамиль нахмурился, будто вопрос показался ему странным, почти оскорбительным.
— Я мужчина, — ответил он. — Я взял на себя ответственность. Назад дороги нет.
Серёжа медленно повернул голову к Амине. Она сидела, сжавшись, но когда их взгляды встретились, в её лице мелькнула мольба, страх, надежда, всё сразу. Этого хватило.
— Командир, вы слишком эмоциональны. Женщина должна привыкнуть. Так всегда бывает…
Дальше он договорить не успел.
На лестнице послышались шаги, в подвал ввалились солдаты, с оружием наперевес, злые, взведённые. Кто-то выругался, кто-то коротко бросил:
— Товарищ генерал, разрешите…
Кто-то уже шагнул вперёд, явно собираясь закончить всё здесь и сейчас. Серёжа даже не обернулся. Он просто поднял руку и этого хватило. Движение остановилось, как по команде.
— Я спрашиваю в последний раз, ты ее трахал?
Рамиль медленно выпрямился, вскинул вызывающе голову. В глазах мелькнуло что-то похожее на злость, на обиду, на решимость идти до конца.
— А если да? — бросил он. — Что тогда?
На мгновение стало совсем тихо. Даже солдаты перестали дышать. И именно в эту секунду раздался её голос.
— Он… врет, — Амина сглотнула, прижала ладони к груди, будто обнимая себя. — Он не трогал меня.
Рамиль дёрнулся, будто хотел что-то сказать, или оправдаться, присвоить себе её слова, ухватиться за это крошечное «не трогал» как за щит. Но Серёжа уже не смотрел на него. Он вообще перестал его видеть.
Всё внимание, вся оставшаяся в нём способность различать мир была прикована к Амине.
Он медленно выдохнул. Не для того, чтобы успокоиться, наоборот. Этот выдох был как сброс давления перед взрывом.
Удар пришёл внезапно. Рамиля отбросило, как мешок с зерном, он пошатнулся и грохнулся о бетон, выбив из пола глухой звук. Пыль поднялась столбом. Рамиль попытался подняться, зашевелился, захрипел и в этот момент Серёжа уже был над ним.
— Ублюдок.
Он схватил его за ворот так, что ткань впилась в горло, и без слова, без рыка, без угроз потащил обратно, в центр подвала, словно место было принципиально важным. Будто всё это должно произойти здесь.
— Сукин сын.
Рамиль вскинул руки, инстинктивно прикрывая лицо. Серёжа одним движением сбил их в сторону и ударил в челюсть. Кровь брызнула на бетон, на ботинки, на край ковра.
— Командир… — тихо, почти беспомощно сказал кто-то сзади.
— Стоять, — так же тихо ответил Волков. — Он сам.
Серёжа хлестнул Рамиля спиной об пол так, что тот на миг потерял ориентацию, словно мир провернулся вокруг своей оси. Он бил долго. Кулаки начали гореть, но он этого не замечал. Локоть в скулу.
— Мразь.
Это была не драка. Это было исполнение приговора. В каждом движении все его мысли о том, что могло быть. О руках на её запястьях. О страхе. О боли. О том, что он не успел.
Амина всхлипнула и этот звук прорезал его ярость острее любого окрика.
Серёжа обернулся. Она сидела, не двигаясь, глаза огромные, испуганные, но ясные. Не отвернулась. Не закрылась. И в этот момент что-то в нём, чёрное и кипящее, начало медленно, с усилием остывать, оставляя после себя пустоту и тяжёлую, выматывающую усталость.
Он резко выпрямился, слез с Рамиля, снял с себя пиджак и аккуратно, почти неловко, набросил ей на плечи. Амина вздрогнула, но не отстранилась. Пальцы сжали ткань.
Серёжа даже не посмотрел на Рамиля, когда сказал, глухо и без эмоций:
— Арестовать. Латакия. Дальше ближайший рейс в Россию.
Потом повернулся к ней.
— А тебя я забираю.
Он нагнулся, легко подхватил её на руки, настолько бережно, что казалось, он боится, что она рассыплется от любого неловкого движения. Амина уткнулась лбом ему в ключицу, не плакала, не говорила ни слова, просто позволила держать себя. И это доверие резануло его сильнее, чем любое чувство за последние годы. Он прижал её ближе, как будто сам не мог отпустить.
Солдаты расступались молча. Никто не смел взглянуть прямо потому что в их командире явно кипело что-то слишком опасное, слишком личное. Волков шёл сбоку, держа оружие наготове, охраняя их обоих.
Серёжа вынес Амину на утренний свет, и в ту минуту мир был тих. Он открыл заднюю дверь машины, медленно опустил её на сиденье, укрывая пиджаком плотнее. Амина всё ещё держала его за рукав.
— Я с тобой, — сказал он, наклоняясь ближе.
Амина кивнула, не поднимая глаз, и впервые за всё это утро на её лице появилась едва заметная тень облегчения. Серёжа закрыл дверь. Несколько секунд стоял, опираясь ладонью о стекло, собирая себя обратно по осколкам.
А потом спокойно, без лишних слов, сел за руль.
Он уже тянулся к ключу зажигания, когда почувствовал лёгкое движение за спиной, такое тихое и осторожное. Амина наклонилась вперёд и обняла его со спины. Её ладони легли ему на грудь.
Он замер.
— Спасибо… — прошептала она. — Серёжа… спасибо тебе. За всё.
Он повернул голову, чтобы увидеть её хотя бы краем глаза.
— Я… я знала, что ты придёшь, — сказала она. — Я молилась… чтобы ты пришёл.
Серёжа сжал руль так, будто тот мог выдержать всю ярость и всю нежность мира сразу. Он хотел что-то сказать, может успокоить, пошутить, выругаться, что угодно, ни одно слово не подходило. Всё было слишком маленьким.
Он положил руку поверх её руки и сказал грубее, чем хотел, потому что иначе бы сорвался:
— Я всегда приду. Поняла?
Амина кивнула, прижимаясь лбом к его плечу на мгновение.
Серёжа включил двигатель.
Всю дорогу она сидела, укутанная в его пиджак. Лицо ее было бледное, взгляд упёрт куда-то в стекло. Он видел краем глаза это застывшее оцепенение и ощущал, как поднимается волна ярости, от которой у него внутри всё дрожало.
Он немного убавил скорость и спросил тихо:
— Что он с тобой делал?
Она не ответила сразу. Несколько секунд сидела неподвижно, только пальцы судорожно теребили край пиджака. Потом плечи едва заметно дрогнули и вместо рыданий, которые он ожидал, из неё вырвался короткий, нервный смешок. Он был неправильный, не от веселья, а от того, что организм на пределе выбрал не плакать, а смеяться, чтобы не сойти с ума.
— Он… — выдохнула она, всё ещё смеясь. — Он хотел купить козу.
Серёжа медленно повернул голову.
— Кого?
— Козу, — повторила она, уже задыхаясь от смеха, который становился всё более отчаянным. — И сказал, что мы… будем жить в Казани. С козой. И детьми. И я… я должна буду его благодарить.
— Пиздец.
— Он думал, что… что я буду счастлива, что он меня спас. Всё говорил, говорил… мечтал. А я… я просто ждала тебя.
Её голос сорвался. Теперь она уже не смеялась, просто сидела, дрожа.
Серёжа вывернул руку и протянул ладонь ей осторожно, так, чтобы она могла принять или отвергнуть сама. Она не отстранилась.
— Хватит, — сказал он негромко, но твёрдо, спокойной злостью человека, который готов разнести мир пополам, если понадобится. — Ты больше никогда не будешь ждать. Если тебя заберут еще раз, я тебя сам найду. В любом месте. В любой чёртовой дыре. Поняла?
Амина чуть повернулась, посмотрела на него растерянно. Её губы дрогнули в слабой, усталой улыбке.
Она кивнула.
Когда машина остановилась у дома, тишина двора встретила их мягко, почти нежно. Серёжа вышел первым, обошёл машину, открыл заднюю дверь и просто подхватил Амину на руки, как будто это было единственным правильным движением в мире. Она даже не успела возразить, а затем прижалась к нему почти несмело, и позволила себе расслабиться полностью.
На крыльце, словно по волчьему чутью, появилась Варя. Застыла на секунду, увидев их, и разразилась таким причитанием, что бык бы свалился с ног.
— Да что ж вы мне девочку в таком виде таскаете! У меня сердце сейчас остановится, вы понимаете или нет?!
Она махала руками, хваталась за голову. Серёжа только фыркнул, даже не замедляя шага.
— Варвара, дыши.
— Я дышу! Но вам бы тоже не мешало! Она ж холодная вся! Да что ж это такое…
— Всё нормально, Варя, — сказал он спокойно, уголки губ чуть дрогнули. — Мы уже дома.
Амина впервые за весь ужас этой ночи, тихо улыбнулась. Потому что Варя ворчала так, будто ругала родных. Он нёс её дальше, мимо кухни, мимо лестницы, уверенными шагами прямиком к её комнате. Варя шла за ними следом, бормоча что-то про тёплую воду, про душ, про носки, про то, что «всё мужики мудаки», но голос её был живой, заботливый, громкий, настолько громкий, что заполнял всё пространство вокруг.
Амина тихо положила голову ему на плечо.
Он занёс её в комнату и только когда уложил на кровать, аккуратно расправив под ней одеяло, позволил себе хоть чуть-чуть выдохнуть. Он сел рядом, опершись одной рукой о край матраса, другой поправил прядь волос. Некоторое время просто смотрел, что она действительно здесь, рядом, в двух ладонях от него, и это чудо случилось, несмотря на всё.
— Амина… — он провёл пальцами по своей брови, будто пытаясь стереть напряжение. — Скажи мне. Честно. Он… он тебя не тронул?
Она моргнула, медленно повернулась к нему, подняла взгляд.
— Нет, — сказала она спокойно, даже слишком спокойно для такого утра. — Он ничего со мной не сделал.
Серёжа закрыл глаза на секунду, плечи его чуть осели, будто груз, давивший изнутри, внезапно отпустил.
— Хорошо, — выдохнул он. — Хорошо.
— Почему… это так важно тебе? Ты… думаешь… что если бы он… сделал что-то… я была бы… испорченной?
Он сразу поднял голову. В глазах вспыхнуло что-то тёмное, не злость, а возмущение самой мыслью.
— Нет. Не вздумай так думать. Это вообще не об этом. Мне важно было знать только одно: сделал ли он тебе больно. Понимаешь? Больно.
Он наклонился чуть ближе, чтобы она услышала каждое слово.
— Если бы он коснулся тебя против твоей воли… я бы его убил. Не потому, что ты стала бы какой-то «не такой», — он почти скривился от самого слова, — а потому, что никто, ни один сукин сын, не имеет права трогать тебя так, чтобы тебе было страшно. Никто.
Он выдохнул и в этом выдохе была вся ярость, пережёванная за последние часы.
— Мне неважно, что у тебя там. Понимаешь? Но если бы он сделал это против твоей воли….
Она тихонько улыбнулась, почти детски, и прошептала ещё раз, уже увереннее, с теплом, от которого у него внутри всё чуть дернулось:
— Спасибо тебе… правда. За всё.
Он опустил взгляд, будто хотел что-то ответить серьёзное, весомое, а вышло лишь короткое, усталое ворчание:
— Да хватит уже благодарить, — он поправил на ней одеяло, словно ничего не случилось, — спать давай. Тебе ещё учиться, между прочим. У меня тут ученица без сна вообще не соображает.
Она тихо фыркнула, прикрыв рот ладонью:
— Это ты не соображаешь, когда не спишь.
— Ещё одно слово и домашку вдвое увеличу, — заметил он сухо, но в уголках глаз мелькнуло веселье.
Она засмеялась.
Конец эпизода
