Несколько недель спустя, среди рутины докладов, беспорядочных сводок и бесконечной суеты штаба, Серёжа поймал себя на странном размышлении, настолько необычном, что он даже замолчал посреди фразы, глядя на карту.
Он думал о том, как это вообще возможно выбирать мужей для дочерей.
Не для конкретной девочки, не для кого-то перед глазами, а вообще. Человеческое, старое, глубокое дело, один из тех механизмов жизни, о которых он никогда не думал, потому что не было у него ни семьи, ни дочки, ни мира, где подобные вопросы вообще возникают.
Но мысль засела.
Он прикинул: будь у него дочь, он бы относился к её будущему мужу не как к человеку, а как к задаче повышенной сложности. Не потому, что не доверял бы ей, а потому, что слишком хорошо знал мужчин. Знал, как легко они врут, как красиво умеют показываться правильными, как на самом деле проверяются только в тишине, под давлением, в страхе, в стыде, в выборе, где обе стороны плохие.
Потому что все это делал он сам.
Он бы не слушал длинные речи. Наоборот, слушал бы, как тот молчит. Он бы смотрел, как мужчина держит взгляд, как он реагирует, когда его поправляют, когда его унижают, когда ему дают шанс проявить слабость. Он бы проверял, есть ли в нём что-то твёрдое, или только болтовня да манера красиво стоять. Он бы задавал вопросы, которые нормальные отцы не задают. Он бы расспрашивал друзей, учителей, сослуживцев, всех, кто видел того мужика без маски. И если хоть один человек сказал бы: «да нормальный он, чё ты», Серёжа бы тут же копнул глубже, потому что «нормальный» в его мире значило «непонятно кто».
Он бы проверял, умеет ли тот защищать, но ещё важнее, умеет ли не калечить. Может ли сдержать злость. Понимает ли, что женщина не мебель и не трофей. Он бы наблюдал, как тот смотрит на неё, говорит ли с ней как с равной. И если мелькнуло бы хоть что-то опасное, хоть тень жёсткости, от которой у женщины стискиваются плечи… он бы даже не стал объяснять причину отказа.
И пока он представлял всё это, строгий допрос, испытания, которые ни один жених бы не прошёл, он понял одну любопытную вещь: скорее всего, его дочь дожила бы до пятидесяти в полной девственности и при этом под его же незримым надзором. И ему не было бы за это ни капли стыдно.
Странным образом эта мысль его даже успокоила. Как будто мир становился хоть немного понятнее, если представить себя человеком, который хочет защитить не армию, не границу, а одного единственного человека.
И в этот момент он совершенно не знал, даже представить себе не мог, что где-то далеко, под дрожащим рассветным небом, собирался в путь солдат.
Он методично затягивал ремни на рюкзаке, проверял обоймы. Он стоял один, в пыли, среди редких кустов, в той полосе земли, где карты ещё не определяют, кому она принадлежит. Он вовсе не знал о том, что командир в нескольких километрах отсюда размышляет о вещах, не похожих на войну.
И Серёжа, погружённый в собственные мысли, о дочерях, мужьях, о том, как хрупко может быть счастье, если не защитить его заранее, даже не подозревал, что этот солдат уже сделал выбор и теперь шаг за шагом шел навстречу линии, где их дороги пересекутся.
***
Дверь распахнулась так резко, будто её выбили плечом, и в кабинет влетел Рамиль, раскрасневшийся, запыхавшийся, но с выражением такой решимости на лице, что у Волкова даже чай в кружке дрогнул.
— Товарищ генерал, разрешите! — выпалил он, вытягиваясь по стойке «смирно».
Серёжа медленно поднял взгляд от бумаг, прищурился, оценивая степень безумия, которая сейчас стояла у него в дверях.
— Ну? — отрывисто бросил он. — Что горит?
Рамиль сглотнул, будто готовился прыгнуть с крыши без страховки.
— Командир… я пришёл… попросить. Руки. Официально. Разрешения. Я хочу взять Амину в жёны.
Волков захлебнулся воздухом.Серёжа перестал дышать на секунду, чтобы точно удостовериться, что он расслышал правильно.
— Повтори, — тихо сказал он.
И Рамиль торжественно, искренне, как будто докладывал о победе повторил:
— Я хочу жениться на Амине.
Сережа моргнул.
— Вы с Аминой решили пожениться?
— Нет, она пока не знает. Я решил начать с вас. Так положено. Вы же её покровитель…
Сережа не перебивал потому что мозг отказался сразу принимать такую информацию. А Рамиль, приняв тишину за разрешение продолжать, вдохновенно рванул вперёд:
— Я всё сделаю правильно, командир. Я татарин, из Казани, мусульманин. Всё как положено. По шариату. Никях, махр, всё будет. Родители мои не возражают, я им написал. Она будет в уважении, в заботе, в чистом доме…
Серёжа снова медленно моргнул. Краем глаза видел, как Волков застыл с кружкой в руках, буквально покраснев от усилия не заржать.
А Рамиль уже входил во вкус:
— И я не буду требовать… ну, чистоты. Я понимаю, война. Она много пережила. Я приму её такой, какая она есть. Понимаю, что вы ее командир и если между вами что-то… ну… было…
У Волкова вырвался странный звук, кажется, смесь кашля и ржания. Он зажал рот кулаком. Серёжа же продолжал сидеть абсолютно неподвижно. Только пальцы на столе сжались так, что суставы побелели.
Рамиль же, не замечая катастрофы, добавил почти благоговейно:
— Я её сберегу, командир. С того дня, как она рядом со мной сидела… я понял. Она мне жизнь спасла. Это знак. Аллах привёл меня к ней. И я хочу, чтобы всё было честно. Почтенно. Чтобы вы знали, она будет в добрых руках.
И только тогда, только после этих слов, до Серёжи окончательно дошло. Он медленно поднялся.
— Ты, — начал он глухо, — хочешь сказать мне… что решил жениться на Амине? И спрашиваешь у меня?
— Так точно! — радостно подтвердил Рамиль. — Я готов. Я….
Серёжа поднял палец.
— Стой там, где стоишь.
Волков уже закрыл лицо руками, иначе бы просто рухнул под стол от смеха. Рамиль, вдохновлённый собственным благородством, выпрямился ещё сильнее, плечи назад, грудь вперёд, как будто Серёжа вот-вот вручит ему медаль «За охуенную самопожертвенность».
— Командир, — сказал он торжественно, слишком торжественно, — и даже если… ну… она испорчена… я приму это. Я всё приму. Я буду отцом, если нужно. Это честь для меня принять ребёнка такой женщины.
Волков захлебнулся воздухом и уткнулся лицом в локоть. А у Серёжи что-то щёлкнуло. Он медленно, предельно медленно выдохнул.
— Испорчена… — повторил он глухо. — Ребёнка… примешь… если нужно.
Рамиль уверенно кивнул:
— Конечно, командир! Она же у вас… живёт. Вы же её… ну… защищаете. И если что-то произошло, это же не её вина. Вы мужчина…
— Ты охуел? — сказал Серёжа тихо.
Рамиль моргнул, пытаясь понять.
— Командир, я…
— Молчи. — Серёжа обошел стол и шагнул вперёд. — Просто закрой рот. Пока я тебя не прикончил.
Он ткнул ему пальцем в грудь.
— Ты сейчас зашёл в мой кабинет и заявил, что мало того, что хочешь на ней жениться без ее мнения, так еще и возьмёшь её испорченную. Что покроешь её, как… как будто она позор. Как будто она не человек, а… а вещь, которую я, видите ли, израсходовал первым, а ты теперь великодушно подберёшь остатки?!
Рамиль побледнел.
— Командир, я не…
— Заткнись!
Эхо ударило в стены.
— Ты ещё сказал «стану отцом, если нужно». Вот это, блядь, особенно охуенно. Ты у меня когда спрашивал, что мне «нужно»?! Ты у неё спрашивал?! Ты хоть раз с ней нормально говорил, кроме того как бредил под морфином?!
Рамиль сглотнул, заметно съёжился. Серёжа не снижал напора, наоборот, разгонялся:
— Она спасла тебе жизнь, а ты решил, что она твоя. Бери, не стесняйся. Даже не спрашивая ее мнения. И даже если я её… оприходовал…
Он хищно усмехнулся.
— Ты даже это готов простить… ради такой красавицы, да?
— Командир… — Рамиль уже едва дышал.
— Вон! Волков, выведи этого сукина сына.
Рамиль не дернулся. Волков, весь красный, давясь смехом, поднялся, хлопнул его по плечу и повёл к выходу:
— Пойдём, жених. Ты после ранения, тебе волноваться нельзя. У тебя ещё вся жизнь впереди.
***
Рамиль вышел во двор штаба, кипя изнутри так, что казалось, что пар пойдёт из ушей. На щеках всё ещё горели красные пятна. Первому же встречному бойцу он бросил:
— Всё. Послал.
— Кто? — удивился тот.
— Командир, кто же ещё, — процедил Рамиль, стаскивая с головы кепку. — Я ж… по делу пришёл. Как мужчина. А он…
Он махнул рукой, как будто этим жестом мог стряхнуть остатки позора. Минут через пять он уже сидел за столом в столовой, окружённый любопытными мордами. Слышалось:
— Ну? Чего случилось-то?
— Говори нормально.
— Ты бледный как смерть, брат.
Рамиль глубоко вдохнул, словно собирался прочитать молитву.
— Я официально попросил руки у Сережи.
— Подожди, — переспросил связист, уронив ложку в тарелку. — Ты сделал предложение… Серёже?
— Да не ему, блядь! Амине! Только через него. Как положено.
Кто-то уронил вилку, кто-то прикрыл рот ладонью, кто-то прошептал: «Ты шо, ебан…».
Рамиль продолжил с трагическим достоинством:
— Я всё сделал правильно. Пришёл к командиру, сказал, что готов, что семья моя примет, что сделаю никах, махр… всё как надо.
— И?
Рамиль опустил глаза:
— А он послал. Сразу. Даже дослушивать не стал.
Шёпот покатился по столовой, как рябь по воде.
— Да он тебя живого вообще выпустил уже хорошо.
— Не понимаю, — упрямо сказал Рамиль. — Она же… ну… ангел. Как можно против быть?
Из дальнего угла раздалось:
— Так ты, выходит, ему сообщил, что жениться собрался… на его Амине?
— Она не его! — вспыхнул Рамиль. — Она… просто под его защитой. А он…
Он не договорил, встал и ушёл, даже не взглянув по сторонам. Дверь за ним хлопнула и столовая мгновенно ожила.
— Вот дурак, — первым произнёс связист, глядя в пустую чашку. — Ну кто так делает? К командиру с предложением… Это ж надо не просто смелость иметь, а башкой удариться.
— Башкой он уже ударился, — буркнул сосед.
— Но, между прочим, — вмешался санитар, — Девчонка-то… наша. Не отдавать!
— Кому «отдавать»? — фыркнул кто-то. — Она не корова на рынке.
— Не корова, но если сейчас кто угодно заявится и скажет: «А давайте её туда, или сюда, или в другой сектор». И что? Отдадим?
— Ну, если командир подумает, что она ему мешает, всё, улетит с первым конвоем.
— Во-во! — подхватил ещё кто-то. — Ему, может, и всё равно, а нам нет. Она ж нормальная девчонка!
— Я, например, сплю лучше, когда знаю, что где-то в штабе ходит маленькая злая женщина, которая на котов орёт «иди сюда, глупый», — признался стрелок.
— И перевязала меня тогда, — сказал радист. — Тот медик бы руку мне оторвал, а она всё аккуратно сделала.
— Мне лепёшку дала, — добавил кто-то смущённо.
— Короче, — подытожил старший сержант, — девку не отдаём. Особенно Рамилю.
— А как не отдаём? — спросили из угла. — Что делаем?
Наступила короткая тишина. Потом кто-то щёлкнул пальцами:
— Ходатайство.
— Что?
— Ходатайство, говорю! Официальное. Коллективное. Чтобы командиру объяснить: пусть остаётся тут, с нами. Гражданская помощница штаба, нужный специалист. Психологический климат, блин!
— Ты охренел? — хихикнул боец. — Командир нас нахуй пошлёт.
— Всех сразу.
Бланк нашли быстро, затем карандаш, кривой огрызок, но писал. Сгрудились вокруг, надрываясь от смеха и серьёзности одновременно, и начали выводить кривые строчки:
«Просим сохранить гражданку Амину в штабе. Она важна для коллектива.»
«Она делает лепёшки, и нам не так хреново.»
«Перевязала мне руку. Жив благодаря ей.»
«Котов спасает.»
«Пусть остаётся, командир.»
Подписи заполнили лист, потом поля, потом оборот. Кто-то нарисовал маленькое сердечко и перечеркнул, заменив на кота с усами. Кто-то написал сбоку:
«А Рамиль пусть идёт лечиться.»
Когда они, наконец, отступили от листа, кто-то уважительно присвистнул:
— Это… ну… серьёзно. Как будто боевое донесение.
— Осталось только решить, кто понесёт это командиру.
Все переглянулись.
***
Волков листал какой-то рапорт, а Серёжа пытался выгрызть смысл из очередной сводки. Тишину нарушил уверенный, даже слишком деловитый стук. Пять раз подряд, как на приёме у министра.
Серёжа поднял глаза.
— Войдите.
Дверь открылась и в проёме выстроились пятеро бойцов, будто на конкурс строевой подготовки. Форма выглажена, берцы блестят, лица сосредоточенные. Один впереди держал аккуратно сложенный лист обеими руками.
— Товарищ командир, — начал он излишне официальным тоном. — У личного состава… имеется просьба. Коллективная.
Серёжа нахмурился.
— Это что ещё за херня?
Боец шагнул вперёд:
— Ходатайство, товарищ командир.
— Ходатайство? — переспросил Серёжа, пробуя слово на вкус. — Вы мне что тут, профсоюз организовали?
Никто не улыбнулся. Стояли серьёзно, как будто пришли просить признать новую границу государства. Серёжа вздохнул, взял лист и развернул. Бумага была исшерплена подписями, пометками, даже ровными подчеркиваниями.
Заголовок бросился в глаза сразу:
«О судьбе гражданского специалиста, временно пребывающей при штабе»
Бровь Серёжи чуть дёрнулась.
Лицо у него менялось медленно, но зрелищно: сначала скука, потом лёгкое недоверие, затем растущее «вы-что-совсем-ахуели», и наконец, то самое опасное, тихое раздражение, когда он ещё не орёт, но уже дышит как медведь перед броском.
Текст был вылизан до официального блеска:
«Ввиду высокой пользы, оказанной гражданкой Аминой за время пребывания при штабе…
…считаем необходимым обеспечить её дальнейшее нахождение в текущем подразделении…
…как значимого морального и бытового стабилизирующего фактора…
…а также участника гуманитарных инициатив…»
Подписи шли ниже плотной стеной, иногда с комментариями.
«Она держит нас в тонусе».
«После её лепёшек жить хочется».
«Не отдавайте её куда попало».
«Считаю важным сохранить душевный баланс штаба».
«Кот за неё голосует двумя лапами».
У Серёжи дёрнулся угол рта, он медленно выдохнул, как будто ему только что вручили гранату без чеки и попросили подержать.
Он медленно опустил лист.
— Вы… издеваетесь?
— Никак нет, товарищ командир! — ответили хором.
— То есть… — он ткнул пальцем в середину текста, — вы серьёзно считаете, что мне вот это было жизненно необходимо? «Гражданка Амина стабилизирующий фактор»?!
— Да, товарищ командир!
— Мы посовещались. Коллективно.
— Это наш долг. Гражданский.
— И духовный.
— Кот тоже подписал бы… если б умел.
Повисла тишина. Волков, делая вид, что смотрит в потолок, практически задыхался от смеха. Серёжа медленно поднялся.
— Молодцы, — сказал тихо. — Просто мо-лод-цы.
Парни расправили плечи.
— Вы реально… — голос его стал ниже, тяжелей, — …вместо того чтобы чистить оружие, чинить связь и готовиться к ночному выезду… писали петицию?
— С чувством, товарищ командир, — честно сообщил один.
— Мы ещё и черновик делали, — добавил второй. — Там ошибки были.
У Серёжи дёрнулся глаз. Он сжал лист в кулаке.
— Значит так, орлы… Я пока не знаю, что с вами всеми сделать. Выглядит это так, будто у меня в штабе не армия, а ёбаный кружок самодеятельности.
Они замерли. Он ткнул пальцем в текст:
— «Стабилизирующий фактор»?! «Моральная опора»?! Кто это писал?!
Один тихонько поднял руку.
— Я… товарищ командир. Я до армии экономист был.
Серёжа резко кивнул:
— Поздравляю, экономист. С этого дня стабилизация твоё второе имя. Пойдёшь стабилизировать сортир за штабом. До блеска. Чтоб отражение видел.
Сережа судорожно втянул воздух.
— Если я, сука, услышу хоть одно слово об этом при ней… хоть намёк в сторону этой темы…
Он наклонился ближе:
— Я вас всех лично, групповым подрядом, женю. Друг на друге. И кот в качестве главного пойдёт. Поняли?
— Так точно!
— Всё, марш отсюда. Пока я вас не расстрелял из гуманитарных соображений.
Они стремительно исчезли, как выстрелом сдуло. Тишина продлилась ровно две секунды и Волков рухнул в кресло, захлебнувшись смехом. Серёжа стоял посреди кабинета, застывший, как столб.
— Волков.
Тот не реагировал, трясся, как после нервного срыва.
— Волков, сука, заткнись.
— Я не могу… — простонал Олег, утирая слёзы. — Ты видел их лица?! Они что думали, что сейчас ты скажешь: «Да-да, ребята, правильно, девочку не отдаём, кота в свидетели позовём…»?
— Всё. Заткнулся, — Серёжа рявкнул. — Я серьёзно.
Волков кое-как выровнялся, всё ещё дрожа, но смех стихал, остатки прорывались сквозь зубы. Серёжа прошёл мимо него к столу, грохнул на него петицию:
— Вот скажи мне, Олег… это вообще нормально?
— Абсолютно, — хмыкнул Волков, уже почти сдержанно.
— Это армия, мать её. Тут, оказывается, коллективно решают судьбы. Ходатайствуют. Подписи собирают. Кота рисуют внизу бланка! Олег, кота! Я видел, кот был подписан как «сочувствующий». Это что вообще?!
Волков снова прыснул, но быстро закрыл рот ладонью. Серёжа же рухнул в кресло, уставившись в потолок.
— Волков.
— Ммм?
— Если ты сейчас ещё раз хрюкнешь, я тебя в эту петицию впишу как «дестабилизирующий фактор» и отправлю на кухню картошку чистить до конца службы.
— Понял-понял… — выдохнул Олег, давясь улыбкой. — Молчу.
Серёжа сидел, привалившись плечом к спинке кресла, будто то кресло держало его на чистой силе воли. Петиция лежала на столе, как вещественное доказательство коллективного сумасшествия.
— Это… пиздец, Олег, — произнёс он наконец. — Вот просто… глобальный, системный пиздец. Как будто я воюю не на Ближнем Востоке, а в дурдоме под Тулой.
Волков ухмыльнулся уголком губ, но молчал.
— Рамиль, блядь, — продолжал Серёжа, глядя сквозь стол. — Рамиль. Ты его видел? Он хороший пацан, да. Но Амина… Амина?
Он откинулся назад, потер лоб ладонью.
— Какой, на хрен, Рамиль рядом с ней?
Волков приподнял бровь:
— Ну… он искренний.
— Искренний? — Серёжа вскинулся. — Я тоже бываю искренним, но это же не значит, что меня можно подпускать к хрупкой сирийской девочке!
Он развёл руками.
— Да он её даже не понимает. Она ему как луна. Он смотрит, видит свет, и всё. А что там внутри ему даже не интересно.
Волков тихо хмыкнул:
— Это ты сейчас по-человечески ревнуешь или профессионально скептичен?
— Иди ты, — буркнул Серёжа и выдохнул. — Просто… ну ты сам подумай. Рамиль парень обычный. Добрый, старательный, как собака. Но Амина…
Он поискал слова, нахмурившись.
— Она какая-то… тонкая, что ли. Там столько всего внутри, что он половину не увидит, вторую не поймёт, а третья его напугает.
Волков уселся на край стола, кружку поставил рядом.
— Забавно, — сказал он многозначительно.
Серёжа резко поднял голову.
— Не выдумывай. Я просто говорю, что она не… его. Она вообще не про «выйти замуж, печь лепёшки, растить мелочь». Она же книжная, блядь. Чувствительная. Умная. Она может быть вообще кем угодно, переводчиком там, учёной, учителем…
Он замолк, глядя куда-то в угол.
— А Рамиль? Он что ей даст?
— Ты так говоришь, будто знаешь, что ей нужно.
Серёжа повёл плечом, будто ему стало тесно в собственной коже.
— Я знаю ровно одно: она рядом с ним как птица в сарае. Жить будет. Но петь перестанет.
Дверь снова распахнулась, ее кто-то вышиб. Разумовский даже не успел выдохнуть, а в кабинет уже вихрем влетела взъерошенная, раскрасневшаяся Варя.
— Серёжа!! — закричала она с порога. — Только попробуй отдать Амину! Я тебе сама голову отверну, понял?!
Волков подавился смешком и отвернулся к окну, дрожа плечами. Серёжа медленно, очень медленно поднял взгляд на Варю. Глаза у него были такие, как будто он минуту назад увидел конец света, а сейчас на него упал метеорит.
— Варь… — выдавил он. — Ты чё, блядь… несёшь?
Но Варя уже неслась по комнате, размахивая руками, будто на курятник волк напал.
— Девочка такая хорошая! Вы тут что устроили? Кто-то на ней жениться хочет, кто-то куда-то её отдать! Да она ещё ребёнок почти! Да у неё щёчки едва округляться начали после того, как я её супчиками откормила, а вы уже свадьбы обсуждаете!
— Господи… — прошептал Серёжа и закрыл лицо ладонями. — Ну за что мне это…
Но Варю уже было не остановить.
— Я тебе сразу сказала! Эту девочку надо беречь!
Она ткнула пальцем в стол.
— Её никому нельзя отдавать! Вообще! Ни за какие махры, макрамы и эти ваши никахи!
Волков уже сполз на стул, зажав рот кулаком. Серёжа медленно встал. Взял Варю за локоть.
— Варвара Андреевна, — сказал он очень тихим, очень натянутым голосом. — Пожалуйста. Пожалуйста, ради всего святого… объясни, откуда вообще взялось, что я кого-то куда-то собираюсь отдавать?
— Да Рамиль же всем сказал!! — Варя всплеснула руками. — Что хотел просить руки Аминочки, а ты его послал! Но он всё равно надеется! А если ты вдруг… вдруг… разрешишь ему ещё раз попробовать, я… я…
Она начала вытирать глаза краем фартука.
— Волков, — сказал Серёжа, не отпуская Варю, — закрой вентиляцию. В штаб, похоже, газ утечкой попал.
Он повернулся к Варе:
— Никому ничего я не отдаю.
Варя немедленно облегчённо всхлипнула и вскинула подбородок:
— Ну слава Богу! А если кто тронет, я убью сковородкой.
Серёжа отпустил её руку и тяжело сел обратно в кресло, накрыв лицо ладонями.
— Я работаю среди идиотов… — простонал он. — Просто… уникальных.
Варя тем временем вытерла слёзы, поправила фартук и уже спокойнее добавила:
— Ладно, я побежала тесто ставить. Амине обещала булочек. Смотри мне, Сережа! Если отдашь, я тебя и отравить могу!
Она гордо вышла, хлопнув дверью. Волков довольно протянул:
— Ну… теперь точно ходатайство утвердилось. Народная поддержка.
— Заткнись, Олег, — устало сказал Серёжа. — А то и тебя со сковородкой приласкают.
***
Серёжа сидел в кабинете, опершись локтем о стол, нервно постукивая пальцами по дереву. В эту минуту он выглядел не как генерал и не как командир, а как человек, которому подсунули задачу из другой вселенной. Рядом Волков тихо пил чай, делая вид, что ему совершенно плевать, хотя глаза блестели от предвкушения.
— Позови мне Рамиля, — сказал Серёжа связисту.
Через пару минут в коридоре послышались быстрые шаги, и в дверь постучали.
— Войдите, — бросил Серёжа.
Дверь открылась. Рамиль вошёл так, будто его вызвали на суд шариата. Выглаженная форма, взгляд прямой, руки за спиной, ну прям образцово-показательный солдат.
— Командир, вызывали?
— Вызывал, — Серёжа указал ему на середину кабинета. — Сюда встань. Так, чтобы я тебя видел и не промахнулся, если рука дрогнет.
Волков тихо прыснул в кулак. Рамиль послушно встал, вытянулся. Серёжа какое-то время просто смотрел на него, не мигая, как будто пытался понять строение этого организма и причины его жизненных решений.
Потом медленно сказал:
— У меня один вопрос. Один. Но пиздец какой важный. Ты реально хочешь жениться на Амине?
Рамиль вдохнул резко, как будто ждал именно этого.
— Так точно, товарищ командир!
Серёжа закрыл глаза на секунду, будто собираясь с силами, и процедил:
— Отлично. Теперь объясни мне, с какого перепугу?
— Товарищ командир… я всё обдумал, — начал он. — Амина, она девушка чистая душой, добрая, терпеливая. Она спасла мне жизнь. Я понял: Аллах послал её мне.
Серёжа приподнял бровь.
Аллах им тут раздаёт не только патроны, но и невест уже?
Рамиль продолжал, не замечая, как у генерала нервно подёргивается уголок глаза.
— Я клянусь: обращусь к мулле, сделаю никях, дам махр, всё будет правильно. Мои родители будут рады такой жене, я уверен. Она тихая, скромная, воспитанная…
У Серёжи уже кольнуло в виске.
— Даже если… — Рамиль сглотнул, но мужественно пошёл дальше: — Даже если у неё… было что-то. Или кто-то. Даже если она… ну… испорченная, я всё приму. По вере так можно, если любовь сильная, а намерения чистые. Даже если…
Серёжа резко поднял руку.
— Стоп.
Волков сидел тихо, как могила, лишь плечи мелко дрожали от сдерживаемого хохота. Разумовский медленно встал и подошёл к Рамилю вплотную.
— Значит так, герой, — сказал он тихо, так тихо, что от шёпота будто похолодало. — Ты сейчас при мне ещё раз назвал её испорченной. И я тебе обещаю: если ты при ней повторишь хотя бы половину этой херни, я отпишу тебя палкой как загулявшего барбоса.
Рамиль дёрнулся.
— Командир, я не…
— Молчи, — Серёжа обрубил. — Я и так уже на грани ёбаного инсульта.
Он прошёлся по кабинету туда-сюда, как тигр, запертый в слишком малой клетке.
— Ладно, — выдохнул он, остановившись. — Хрен с тобой. Ты хочешь жениться? Молодец. Я ей не имам, не отец, и не хозяин её судьбы. Поэтому решать будет только она сама.
Он повернулся к двери и рявкнул:
— Амина! К нам! Быстро!
Потом обернулся к Рамилю и ткнул пальцем в его грудь:
— Но учти. Пока она идёт, ты стоишь и молчишь. И если ты изронишь хоть слово про «испорченность», «прошлое» или свою ебучую благородность, я лично запихну тебя в окоп и заставлю жрать землю.
Рамиль сразу вытянулся в струнку. Волков отвернулся к стене, иначе бы сорвался и лег бы на пол от смеха. За дверью послышались лёгкие шаги Амины. Она остановилась у порога, смутившись от напряжёния в кабинете.
— Да?.. — тихо спросила она.
И ровно в эту секунду Рамиль стремительно рухнул перед ней на колени.
— Амина, — начал он торжественно, слегка дрожащим от волнения голосом. — Я знаю, ты достойна лучшей жизни. Я увезу тебя в Казань. У нас будет дом, семья. Ты не будешь работать. Я всё устрою. Я уважаю тебя, я…
Серёжа смотрел на это как человек, попавший на генеральную репетицию дешёвой мелодрамы, где все играют плохо, освещение ужасное, а режиссёр наркоман.
— Господи… — Серёжа медленно потер лицо ладонью. — Волк, ну скажи, что я сплю.
— Ты бодрее, чем надо, — прохрипел Волков, давясь от смеха.
Амина стояла неподвижно, смотрела на Рамиля, который сиял фанатичным восторгом, потом на Серёжу, который вообще не выглядел удивлённым. Скорее страдающим.
— Амина, — продолжал Рамиль, вытягивая к ней руки, как будто подавал ей хлеб перед свадьбой. — Я прошу тебя стать моей женой. Ты заслуживаешь уважения и защиты. Я приму тебя любой. Всё, что было… всё, что у тебя… я принимаю. Даже если…
Серёжа резко поднял руку:
— Всё, стоп. Дальше не надо. Он тебе сейчас делает предложение, Амина. Самое настоящее. Прям вот замуж зовёт. Видишь, жених блестит?
— Замуж?
— Угу. Дом, дети, огород, Казань. Сказка. Только ты, как я погляжу, вообще не в курсе, что у тебя тут уже и свадьба, и беременность, и прощение грехов.
— Я… — Амина сбилась. — Я…
Серёжа ткнул пальцем в Рамиля:
— Он тебя «полюбил». Готов «простить». Даже моё… присутствие в твоей жизни. Настоящий гуманист.
Амина побледнела.
— Что?
— Да. Беременность не проблема. Главное согласие. Мое, не твое. Он, может, и Волкова простит. За компанию.
— Я так не говорил! — вскрикнул Рамиль.
— Заткнись, — рявкнул Серёжа.
Она стояла, как будто весь этот шум проходил мимо неё, а она пыталась совместить две несовместимые реальности: себя и то, что сейчас творилось в кабинете. Командир заметил это. И впервые за время всей этой истерики взгляд его смягчился.
— Амина, — сказал он уже ровнее, — никто тебя ни к чему не заставляет. Хочешь, скажи «нет». Хочешь, скажи «да». Это твоё решение. Только твоё.
Её пальцы едва заметно дрогнули в складках платка. Рамиль, всё ещё стоящий на колене, выглядел так, будто судьба всего мира зависела от нее.
Она долго смотрела то на одного, то на другого, и в какой-то момент в её взгляде будто что-то оборвалось. Свет погас и осталась пустота. Ни страха, ни растерянности, ни гнева. Просто ровная, хрупкая тишина человека, который перестал ждать от мира чего-то хорошего.
— Я не понимаю, — сказала Амина так же тихо, как дышала. — Что правильно, а что неправильно. Я не знаю этого.
Она медленно повернулась к Серёже.
— Но если ты думаешь, что так надо… — она чуть кивнула в сторону Рамиля, не глядя на него, — я выйду за него. Ты решай.
Серёжа моргнул. Потом ещё раз. Осмысление шло медленно, будто его мозг сопротивлялся.
— Что?
— Я не знаю, — повторила она ровно, без интонации. — Я ничего не решаю. Ты решаешь.
Она стояла перед ним простая, тонкая, уставшая, в том же домашнем платье, в котором вчера носила воду коту. Но сейчас в ней не было мягкости. Не было эмоций. Это была женщина, которая сложила руки и поставила на кон свою судьбу, как ненужную вещь, которую можно выбросить.
Он медленно опустился в кресло, почувствовав, как ноги под ним становятся ватными.
— Амина… — голос предательски сел. — Ты…
Он смотрел на неё и видел не ту тихую, растерянную девочку, которую он спас, не умную помощницу, а человека, который прожил столько боли, что умение выбирать испарилось.
Он вдруг понял: она правда считает, что её жизнь не принадлежит ей самой.
— Ты серьёзно? — спросил он потрясённо.
— А ты нет?
Словно она готова была принять любой приговор, лишь бы не думать.
Волков перестал дышать, он замер, глядя на них обоих, как на сцену из трагедии, куда его случайно затянуло. Серёжа провёл ладонью по лицу. Кожу жгло, то ли от злости, то ли от какой-то новой, болезненной жалости.
— Ладно… — сказал он наконец очень тихо, как будто каждое слово давалось мучительно. — Все. Вон.
Последнее было сказано уже не ей одной — Рамилю, Волкову, всем.
***
Столовая гудела привычным шумом, но за тем столом, где сидела Амина, стояла напряжённая тишина. Она устроилась на краю длинной скамьи, подальше от центра, будто так ей удалось бы стать менее заметной. Ложка тихо звякала о тарелку, но ела она почти не чувствуя вкуса.
Напротив сидел Рамиль и смотрел. Смотрел так пристально, будто боялся, что если моргнёт, она исчезнет. Его глаза буквально цеплялись за каждый её жест, как она поправляла прядь волос, как поднимала ложку, как избегала взгляда.
Он был похож на щенка, который только и ждал команды, чтобы броситься вылизывать хозяйке руки.
Амине от этого становилось всё более неловко. Щёки раскраснелись, спина напрягалась, она пыталась сосредоточиться на тарелке, на Варе рядом, на шуме столовой… но взгляд Рамиля прожигал как лампа.
Она не поднимала глаз. Но знала, что он смотрит.
И от этого ей хотелось стать маленькой-маленькой и нырнуть под стол. Или хотя бы оказаться где угодно еще.
С другого конца столовой Серёжа будто бы ничего не замечал: ел медленно, уткнувшись в тарелку, листал какой-то помятый отчёт, отвечал на редкие реплики бойцов коротким кивком. Но угол зрения у него работал, как у хищника: видел всё, даже если не поворачивал головы.
И он видел.
Видел, как Рамиль сидел ровно напротив Амины, как чуть подался вперёд, словно был готов заслонить её собой от всего мира. Видел, как тот жадно ловил каждое ее движение, как будто она благодать в человеческом виде. А Амина отводила глаза, плечи ее напрягались, и вся она съёживалась в самой себе.
И чем дольше он на это косился, тем заметнее в нём поднималось раздражение, как поднимается жара от земли в полдень.
Ему не нравилось, как на неё смотрели.
Не нравилось, что она от этого краснела и сжималась. Не нравилось, что какой-то пацаненок из его же штаба льёт на неё взглядом такой сахар, что мухи могли бы слететься.
Волков, встретив его взгляд, усмехнулся, потому что читал по лицу то, что Серёжа даже себе вслух не признал бы.
Разумовский отвернулся.
Но раздражение так и осталось под кожей, звенящее и горячее, как проволока под током.
После обеда Амина вышла из столовой бесшумно. Она подошла к ряду канистр, наклонилась, плеснула воду на ладони. Капли стекали по внутренней стороне запястья, тёплый ветер слизывал их в ту же секунду.
— Стой.
Амина выпрямилась и затем медленно обернулась. Лицо её было вполовину закрыто тенью от навеса, только блики на влажных пальцах и мягкая линия губ выделялись в этом полумраке. Серёжа подошёл на шаг ближе.
— Я не хочу решать за тебя.
Она молчала. Даже ресницы не дрогнули.
— Ну? Ты его хочешь? Этого Рамиля?
Амина чуть отвела взгляд. Смотрела теперь мимо него, куда-то на тёмные ветви акации, дрожащие над двором. Тени от них мерцали на стене, как водяные блики.
— А зачем ты спрашиваешь? — тихо сказала она. — Что от этого изменится?
— Да всё, блядь.
Амина едва заметно вздрогнула от резкости, но не отошла. Она стояла близко, ближе, чем сама осознавала.
— Я не знаю, Серёжа, — сказала она ещё тише. — Правда не знаю, чего хочу. Меня этому никто не учил. Как…
Она поискала слово.
— Разбираться. Смотреть. Понимать. Определять, где моё. Где нет.
Она чуть улыбнулась, чтобы не расплакаться.
— У нас как было? Если родители выбрали, значит правильно. Если отец сказал: вот этот мужчина, значит судьба. И ты… живёшь рядом. Стараешься не мешать. Привыкнуть. Ты даже не знаешь слова «хочу». Его просто нет.
Она горько усмехнулась.
— А теперь ты спрашиваешь: хочу ли я Рамиля. А я не знаю, по чему это измерять. По взгляду? По голосу? По тому, что он первый, кто сказал мне доброе слово?
Серёжа стоял неподвижно.
— Я не знаю, — повторила она. — Правда не знаю. Я… как слепая.
Она посмотрела на него таким взглядом, который почти физически ему причинил боль.
— Прости, — сказала тихо. — Я не умею выбирать. Меня не учили.
И пошла прочь.
Конец эпизода
