Двое ребят на дежурстве у ворот уже ждали, переминаясь с ноги на ногу. При виде Серёжи они выпрямились, кивнули, а их глаза скользнули к Амине.
— Товарищ генерал, — сказал один, чуть подняв мешок из плотной ткани. — Тут… подарок. Для неё.
Он кивнул на нее.
— Женщины эти… что приходили, помните? Оставили, мы проверили, там ничего опасного. Просто… ну… сами посмотрите.
Серёжа взял тяжелый мешок и передал Амине. Она приняла его осторожно, развязала и застыла. Олег шагнул ближе:
— Что там?
Она не сразу ответила. В её пальцах мешок дрогнул, затем медленно взяла из мешка что-то.
Камни. Обычные округлые камни, гладкие, чуть припудренные дорожной пылью. Небольшие, не сильно тяжелые. Такими не построишь дом, такие бросают.
Серёжа почувствовал, как в нём поднимается что-то тёмное.
— Это… — она проглотила воздух. — Так делают… когда женщина… Когда её считают… грязной. Недостойной. Когда хотят… напомнить ей место.
Она подняла глаза и в них плескалась тихая, глубокая боль, от которой хотелось отвернуться, чтобы не видеть.
— Это камни… которыми забивают, — объяснила она. — Ту, что… опозорила семью.
Олег выдохнул, даже не пытаясь скрыть злость.
— Да пошли они.
Амина аккуратно, почти бережно опустила камень обратно в мешок.
— Можно… выбросить? — спросила она едва слышно. — Я… не хочу их видеть.
— Можно, — сказал Серёжа.
И он забрал мешок. Он ещё не знал, куда его выбросит, но понимал точно: тех женщин, если они ещё раз приблизятся к воротам, он камнями забросает сам. Она выдохнула, словно пыталась высвободиться от боли:
— Я… можно я пойду? Мне нужно… немного отдохнуть.
Голос был ровный, но в нём не осталось единой эмоции. Серёжа кивнул:
— Иди. Отдохни.
Она кивнула ему в ответ и торопливо пошла в дом. Когда дверь за ней закрылась, Серёжа резко развернулся к дежурным у ворот.
— Слушайте внимательно. Если ещё раз кто-то принесёт сюда такую дрянь - не принимать. Ни под каким предлогом. Понятно?
— Так точно, — ответили сразу.
— И докладывать мне лично, — добавил он, глядя каждому в глаза.
— Есть.
Серёжа отвёл взгляд к двери, за которой исчезла Амина. Он не знал, что именно сейчас у неё в голове, страх ли, стыд, память или просто пустота, но видел, что она держалась из последних сил. И то, что кто-то посмел напоминать ей о камнях, о приговоре, который мир так легко выдает женщинам… это в нём поднимало ярость.
***
Тело Амины наконец нашло покой в кровати, но сердце, казалось, продолжало тревожно биться отдельно. И когда сон наконец накрыл её полностью, он был не ласковым, но холодным, как рассветный ветер в пустыне.
Сначала пришёл свет.
Очень яркий, такой белый, режущий, будто солнце опустили прямо на землю. Потом песок. Не тот, по которому она бегала маленькой, а мёртвый, ровный, колеблющийся маревом. Она стояла посреди бесконечной пустыни, босая, в той же одежде, что и в реальности, но ощущение было такое, словно на неё снова давило всё то, от чего она бежала.
И в этой тишине выросла фигура.
Отец.
Он появился, будто всегда был здесь, только Амина раньше не смотрела в ту сторону. Он стоял, сложив руки за спиной, как тогда, когда слушал Коран или думал о чём-то важном. Лицо его было знакомым до боли: твёрдые черты, седая щетина на подбородке, глаза… тёмные, внимательные. Они были полны печали.
— Дочь моя.
Тёплый ветер тут же переменился, стал холодным. Амина почувствовала, как ноги дрогнули. Шагнула к нему и песок под ногами осел. Она едва удержалась.
— Отец… — голос её сорвался, стал тонким, детским. — Отец, пожалуйста… я…
Он не двинулся. Только смотрел. Этот взгляд был тяжелее любого осуждения.
— Ты пришла ко мне, — сказал он. — Но не тогда, когда нужно было.
Её дыхание остановилось.
— Я не знала, что делать… Я не могла спасти вас…
Отец поднял руку и Амина, будто маленькая, замерла. Он смотрел на неё так, как никто никогда не смотрел в доме русских, не как на девочку, не как на сироту, не как на «дикарку». Он смотрел как отец, который любит, но уже не может защитить.
— Почему ты оставила нас? — спросил он спокойно. — Почему не пошла за мной, за братьями, за матерью? Почему ты жива?
Амина закрыла лицо руками.
— Прости… — прошептала. — Пожалуйста, прости… Я не хочу… я не хотела…
— Ты жива, потому что Аллах так решил, — сказал он. — Но ты… ты ушла дальше, чем я мог за тобой следовать. Дальше, чем твоя семья. Ты живёшь среди чужих. Ты позволяешь им смотреть на тебя.
Амина вздрогнула так, будто её ударили.
— Я не… Я не хочу быть грязной. Я не хочу быть предательницей. Я… просто… не знаю, где место… где дом…
Он смотрел не сердито, а жалостливо, как на щенка, который скулит, и все вокруг знают, что ему уже не помочь и благороднее было бы дать умереть быстрее.
И это было хуже. Гораздо хуже.
— Страшно жить, когда не с кем, — сказал он. — Я знаю.
Он протянул к ней руку. На секунду ей показалось, что он сейчас коснётся, обнимет, как в детстве, как после страшного сна, когда она пряталась в его руках. Она дёрнулась вперёд, шагнула, почти бросилась…
Но песок под её ногами треснул, как ледяная корка.
Отец стал растворяться, превращаться в дым, в жар, в воспоминание.
— Папа!.. — Амина закричала. — Нет, стой! Не уходи! Я прошу… прости меня… пожалуйста… Папа!!!
Он смотрел на неё, уже наполовину исчезнувший, и в последний миг сказал:
— Ты сама оставила себя, Амина. Не я.
Она вырвалась из сна так резко, что едва не вскрикнула. Сердце билось в горле, дыхание прерывалось, будто она бежала много часов подряд. Комната казалась темнее, чем обычно. Она заметила тень у двери. В дверном проёме, облокотившись на косяк, стоял Серёжа. Он просто смотрел. Его взгляд не был ни злым, ни раздражённым. Скорее тихим, сосредоточенным. Он уже давно стоял здесь, это чувствовалось.
Амина сжала пальцами край простыни.
— Ты… — голос сорвался, превратился в хрип.
Серёжа чуть кивнул.
— Проснулась, — сказал он негромко. — Это хорошо.
Она отвернулась, вытерла щёки тыльной стороной ладони, пытаясь собраться.
— Просто сон.
— Плохой, — сказал он. Это не был вопрос.
Она не ответила. Бояться при нём было стыдно. Но слова папы всё ещё звенели в груди.
— Ты звала отца. И просила прощения.
— Я… — она замялась, вцепившись пальцами в край одеяла. — Я во сне… увидела его. Он… смотрел так, будто… будто я… сделала что-то ужасное.
Она втянула воздух, голос стал слабее:
— Я просила прощения, потому что… я жива. А они все умерли. А я… здесь.
Серёжа молчал пару секунд.
— За то, что ты жива, — повторил он медленно, — ты просила прощения?
Амина слегка кивнула.
— Скажи, — его голос был хриплым, низким, — если человек должен извиняться за то, что дышит… это разве отец?
Амина резко подняла глаза. В них мелькнула боль и страх.
— Он… он хотел защитить нас, — прошептала она. — Он учил нас жить правильно. А я… я живу неправильно.
— Жизнь, Амина, — сказал он, выпрямляясь, — не бывает правильной или неправильной. Она может быть счастливой или несчастной. Тяжёлой или лёгкой. Глупой или смелой. Но неправильной - никогда.
Он наклонился чуть, чтобы поймать её взгляд.
— Ты живая. Это не грех.
Она смотрела на него молча, и что-то в её лице менялось, очень медленно, как снег таял на солнце. Будто впервые кто-то сказал ей, что само её существование не требует оправданий.
Серёжа отступил на шаг.
— Спи, — сказал он уже тише. — Ты устала.
Он чуть приподнял уголок рта.
— И если твой отец что-то и хотел… то чтобы ты выжила. Поверь мне. Это я точно знаю.
***
Утром Амина проснулась удивительно лёгкой, не то, чтобы выспавшейся, но внутри что-то перестало царапать. Сон ещё отбрасывал тень, бил крошечным молоточком в висках остатками страха, но уже не душил. Она лежала на спине, смотрела в бледный свет, проступающий сквозь тонкую занавеску, и постепенно осознавала, что впервые за долгие месяцы не сжимало горло привычное тяжёлое чувство вины. В нём больше не было той беспощадной хватки, что не давала и шагу сделать спокойно.
Она сидела на кровати, медленно приглаживая ткань пледа, и мысли сами собой возвращались к Серёже. Сначала просто как к человеку, который вошёл в её жизнь резко, чуждо, почти страшно. Потом как к командиру, который требовал, ругал, учил, толкал вперёд, иногда слишком резко, но всегда с какой-то внутренней честностью. Постепенно в её памяти стали всплывать детали: как он стоял ночью у дверей, ничего не спрашивая лишнего; как клал на стол еду, будто это не милость, а обычное дело; как кивал ей так, словно она была частью штаба, а не сироткой, случайно попавшей в дом.
Она не пыталась анализировать, но мысли сами складывались в странную, новую линию.
Он не просто давал ей приказы, он давал ей опору.
В её мире, в той прошлой жизни, опора, защита, слово и дом, всё это было связано только с одной фигурой: отец. А когда отец говорил, когда брал за руку или отправлял учиться, это означало, что так будет правильно, что так нужно. И Серёжа… неожиданно оказался очень похожим на эту точку тяжести.
В её нынешней жизни Серёжа стоял на том месте, которое по всем законам её прошлого занимал бы муж.
Амина опустила голову, смущённо сжав пальцы. Он не её муж, конечно. Он вообще другой человек, другой мир, другая вера. И всё же… ближе этого в её жизни никого не было. Братьев нет. Отца нет. Родни нет. А Серёжа рядом.
Она тихо выдохнула в ладони и чуть покраснела от самой этой мысли, такой странной и невозможной.
Она не была в него влюблена. Это было что-то другое, более глубокое, тихое, неправильное, но честное: ощущение принадлежности тому, кто не бросил, не отвернулся и сказал, что её жизнь не может быть «неправильной».
И когда эта мысль встала на место, что Серёжа занимает в её мире ту же точку, которую занял бы муж, за ней тихо и осторожно пришла другая. В её культуре, в её прежней жизни, брак редко был о любви. Чаще о долге, защите, порядке. Муж это не про страсть, не тайные слова, не объятия под луной. Муж это безопасность. Это человек, который стоит между женщиной и миром, закрывая её собой.
Отец собирался бы отдать её мужу именно так. И муж тоже защищал бы её, кормил, решал, наставлял… без тепла, без понимания, но по правилам. И она бы жила рядом, как жёны живут веками, и их никто не спрашивал, любят ли, хотят ли, радостно ли им по утрам просыпаться.
И теперь, думая о Серёже, она неожиданно поняла: именно так это сейчас и ощущается.
От этого было странно. Чуждо. И в то же время удивительно спокойно. Как будто душа нашла знакомую форму, давно забытую, от которой отвыкла, но всё равно помнила на уровне крови.
Она сидела, подтянув колени к груди, обняв их тонкими руками, глядя в окно, где утренний свет только начинал скользить по стенам.
Если бы у меня был муж…
Такой была бы жизнь. Спокойная, под чьей-то рукой, рядом с чьей-то силой.
Но здесь был Серёжа. И он другой. Он не из её мира. Он ничего не требовал. Он не брал её под покровительство по праву мужчины. Он просто рядом. Так вышло.
И это было ещё страннее.
Она знала уже твёрдо: к нему нельзя тянуться ближе. Никаких попыток ласки, женского внимания, ни шагов в ту сторону, где начинаются чужие желания. Она видела, каким стал его взгляд тогда, в его спальне, когда она предложила ему себя. Он не тот мужчина, к которому можно мягко прижаться, вложив доверие. И она не та женщина, которой позволено так делать. Она грязная, маленькая, чужая.
Но желание остаться полезной… оно съедало изнутри.
Не из влюблённости, она это прекрасно понимала, скорее из желания отплатить за крышу, за тепло, за то, что он подхватывал её жизнь обеими руками, когда она падала. Он не нежный человек, не тот, кто будет гладить по голове и говорить мягко. В нём больше холода и колючести, чем света. Но именно он сделал её существование возможным. У него своя жесткость, своё бессонное напряжение, его злость и усталость она видела каждый день. И от этого ей хотелось сделать хоть что-то, чтобы облегчить ему путь.
Она сидела на кровати, медленно сжимая пальцами край одеяла, будто в этом была нить, за которую можно ухватиться, чтобы не утонуть в мыслях. Внутри зрело тихое, горячее, почти болезненное желание: отплатить.
Ей хотелось, чтобы он хотя бы на немного мог опереться, так же, как она опиралась на него, потому что впервые за долгое время рядом с мужчиной она чувствовала безопасность, а не страх.
Амина легла на спину, всматриваясь в потолок, где отблески утреннего света дрожали, будто вода. И вдруг то, что копилось в ней весь этот долгий, тяжёлый, пугающий путь, расправилось внутри. Тепло, такое большое, что казалось, оно выливается за края груди, проходит по плечам, горлу, ладоням.
Это было что-то другое, глубже, спокойнее, почти священное. Огромная благодарность, похожая на свет. То чувство, которое не просишь и не выращиваешь, оно приходит само, когда сердце наконец перестаёт дрожать. И она впервые позволила этому теплу остаться, не загоняла его, не стыдилась. Просто лежала, тихо дышала и чувствовала, как оно наполняет её до краёв.
***
Амина стояла на кухне, сонная, но удивительно спокойная после мягкого утра. Она мыла свою чашку, вода стекала по пальцам, тёплая, почти ласковая. Ей было приятно. На столешнице и в раковине лежало много посуды, оставленной после завтрака: кружки, ложки, миски, всё вперемешку.
Когда она потянулась за полотенцем, её локоть едва заметно задел стопку у раковины. И она услышала треск.
Она обернулась и сердце ухнуло вниз.
В раковине, на белом эмалированном дне, разошлась трещина по тонкой фарфоровой чашке. Белой, изящной, с золотистым кантом по ободу и едва заметным рельефом. Она видела эту чашку раньше, Серёжа держал её двумя пальцами, когда пил утренний кофе. Как будто это была не посуда, а некий личный ритуал.
Она знала, чья это вещь.
— О Аллах… — выдохнула она так тихо, что сама едва услышала.
Пальцы на секунду перестали слушаться. Она осторожно коснулась края, трещина расходилась, как тонкая молния. Чашка теперь была бесповоротно испорчена. Ничего не склеить.
В груди поднялась волна паники: острая, жгучая, почти детская.
Она представила, как он увидит разбитую вещь. Он прищурится и сожмет челюсть. И не потому, что он ударит её, он никогда этого не делал. А потому что это его вещь. Одна из немногих роскошеств, что он позволял себе посреди войны.
И разбила её именно она.
Амина крепко прижала ладони к столешнице, пытаясь остановить дрожь. Казалось, что тёплое утреннее спокойствие растворилось мгновенно.
— Что же я сделала… — прошептала она.
Амина долго стояла у двери кабинета, собираясь с духом. Казалось, что ручка двери стала тяжелее, чем любой камень. Но всё-таки она толкнула створку. Серёжа сидел над картами и распечатками, хмурый, погружённый в цифры. Он даже не поднял голову сразу, только дернул бровью, когда услышал шаги.
— Чего? — бросил он, не отрываясь от бумаги.
Она сделала шаг вперёд. Пальцы её сжались так сильно, что побелели костяшки.
— Я… я разбила твою чашку. Ту… белую. С золотым ободком.
— Разбила? — повторил он хрипловато, поднимая взгляд.
— Да, — выдохнула она. — Прости, пожалуйста. Я… не увидела её, случайно задела локтем…
Он откинулся на спинку стула, провёл ладонью по лицу. Было видно: ему действительно жаль. Чашка была не просто посудой.
— Она была дорогая, — сказал он спокойно, почти устало. — Мне её подарили лет десять назад.
— Я правда прошу прощения, — повторила она. — Это… это моя вина. Я не хотела.
— Почему не солгала?
Амина моргнула.
— Что?
— Могла сказать, — он пожал плечом, будто это само собой разумеется. — Что она уже была треснутой. Или что упала сама. А ты пришла и сама сказала мне в лоб. Зачем?
— Я… не знаю, — сказала она тихо. — Я не хочу лгать. Особенно о том, что испортила. Это… неправильно.
Он сухо рассмеялся от того, что это прозвучало почти… по-детски.
— Амина, мне врут все. Каждый день.Это не что-то неожиданное.
Она подняла на него взгляд:
— Я не хочу.
Серёжа наклонился вперёд, опершись локтями о стол.
— Послушай, уметь врать полезно. Иногда жизненно необходимо. Мир не держится на правде. Он держится на выживании.
Амина слегка мотнула головой.
— Но я… не хочу врать тебе.
— Странная ты, — произнёс он почти ласково. — Живёшь среди людей, которые бьют камнями за взгляд не туда… а всё равно выбираешь честность.
И, не меняя тона, добавил:
— Ладно. В этот раз не ври. Но научиться врать всё равно придётся.
Серёжа резко хлопнул ладонями по бёдрам, принимая решение, которое давно ждало подходящего повода.
— Раз разбила, — сказал он спокойно, почти буднично, — значит, будем делать новую.
Амина удивлённо подняла глаза, но он уже поднялся и коротким движением подбородка велел идти за ним. Они вышли из кабинета, свернули в боковой коридор, потом вниз по узкой лестнице. Пахло камнем, сыростью, старым домом, который хранил слишком много чужих историй. Амина шла чуть сзади, не понимая, что он задумал.
— Куда мы…? — осторожно спросила она.
— Тихо. Сейчас увидишь.
Он открыл тяжёлую дверь в полуподвал, и в комнату ворвался тёплый свет от небольшой лампы под потолком.
Это была мастерская.
Не просто хранилище старья, настоящая гончарная мастерская: полки вдоль стен, на них чаши, миски, сырые кувшины, засохшие куски глины. И в центре гончарный круг. Педаль, нож для среза, ведро с водой. Запах земли, тепла, дома, такой странный, неуместный среди войны.
Амина застыла.
— Ты… умеешь это? — тихо спросила она.
Серёжа хмыкнул, прошёл к полке и взял маленькую, грубую чашу.
— Научился.
Он сел за круг так естественно, будто делал это каждый день. Смочил руки, потянул к себе кусок глины, положил на центр круга, слегка прижал.
— Вот, смотри.
Круг зашуршал. Глина будто ожила под его пальцами, росла, вытягивалась, округлялась. Он работал уверенно, без лишних движений.
Как будто война осталась за дверью.
— Видишь? — сказал он. — Ничего сложного. Только терпение.
Он взглянул на неё.
— Ты разбила мою чашку. Значит, сделаешь новую. Для начала.
Амина сделала шаг ближе, очарованная. Она никогда не видела его таким, спокойным, мягким, почти домашним. В этих движениях было что-то странно мирное, нежное, даже если он сам так это не называл.
— Но я… — начала она. — Я могу испортить.
— Испортить можешь сколько хочешь, — Серёжа пожал плечами. — Глина терпеливая. Не то что люди. Твоя очередь.
Амина смотрела на глину, на его руки, на круг и чувствовала, как внутри поднимается тихое, почти забытое ощущение. Будто она действительно может что-то создать. Не разрушить, не потерять, а создать.
Она кивнула.
— Научи.
Серёжа усмехнулся, подвинул ей табурет.
— Сначала руки в воду, потом на глину. И слушай, что я говорю. Глина, как и люди, любит, когда к ней прикасаются правильно.
Амина осторожно опустилась на табурет, и он уверенно взял её ладони, направляя, как держать, как давить.
— Держи вот так… нет, ладонь мягче. Глина не любит, когда на неё давят, — он взял её руки и чуть развернул, направляя движения. — Вот. Теперь тяни вверх. Равномерно. А не дёргай, как будто боишься, что она тебя укусит.
Амина послушно повторяла, и круг медленно выводил из-под её пальцев нечто похожее на форму. Ей казалось, что это магия, из бесформенного куска рождается что-то новое.
— Я сюда впервые пришёл… после зачистки.
Она подняла на него глаза, а он не смотрел на неё, глядел на глину, как будто говорил кругу.
— Руки тряслись так, что я кружку держать не мог. От… ну, ты понимаешь. Я тогда думал, что мне надо или нажраться, или кому-то голову проломить.
Он хмыкнул, почти со злостью, но усталой:
— Сначала подумал, что совсем ебнулся. Трупы, выстрелы, надо планы менять, отчеты писать, а я тут торчу. Но все равно сел. И, знаешь… — он протянул руку, провёл пальцами по краю формы. — Сработало.
Амина медленно опустила пальцы на вращающуюся глину. У неё получалась кривая, толстая чашка. Он наблюдал, не вмешиваясь, и его взгляд был тёплым.
— И сейчас ты пришёл сюда… чтобы успокоиться? — тихо спросила она.
Он чуть приподнял бровь.
— Я? Нет. Я пришёл, потому что ты разбила мою чашку, — буркнул он. — А ещё… — после паузы добавил он, — потому что это лучше, чем смотреть, как ты нервно теребишь свои рукава. Тут руки заняты делом.
Он снова положил ладонь поверх её руки, слегка направляя движение.
— Давай. Тяни ровнее.
Амина осторожно тянула форму вверх, и у неё получалось. Неловко и некрасиво, но по-своему. И она чувствовала, что он незаметно смотрит на неё.
— Я ведь не должен был быть военным, — сказал он негромко. — У меня был совсем другой путь. Совсем.
Она медленно подняла глаза.
— Я учился в университете. На программиста. Айтишник, мать его… — он усмехнулся, качнув головой.
Он взял тряпку, но не стал вытирать руки, лишь смял её в кулаке.
— А потом… — он откинулся, глядя куда-то в стену, словно видя не полуподвальную мастерскую, а давно утонувшие годы. — Поссорился с преподом. Он сказал, что я самовлюблённый придурок, который не умеет слушать.
Угол его рта дрогнул.
— И выпер меня.
Амина ловила каждое слово.
— Я тогда решил: ладно. Схожу в армию, отслужу, вернусь. Олег уже служил, страшно не было. Закрою долг, восстановлюсь… устроюсь куда-нибудь, буду нормальным человеком.
Он усмехнулся так, будто слово «нормальным» было оскорблением.
— Но… меня затянуло. В армии всё честнее, чем в университете. Там если ты мудак, тебе об этом скажут. Если ты слабый, тебе дадут по рёбрам. Если ты сильный, ты командуешь.
Он провёл ладонью по кругу, словно отмечая пальцами каждый виток своей собственной судьбы.
— А в войне ещё проще. Там нет двусмысленности. Есть решение и последствия. Есть ты и которые идут за тобой. И я… — он выдохнул, будто признавался самому себе, — я в этом оказался слишком хорош.
Он посмотрел на Амину, чуть искоса, будто боялся увидеть в её глазах ненужное сочувствие.
— Так и остался.
— А… семья у тебя есть? — тихо спросила она.
Серёжа не сразу ответил. Он замер, руки всё ещё в глине, взгляд ушёл куда-то в глубину мастерской, где под потолком висели старые инструменты и было ясно, что он думает не о них.
— Нет, — сказал он наконец ровно. — Ни семьи, ни детей, ни родственников. Вообще никого.
Амина чуть подалась вперёд:
— Никого?
— Детдом с шести лет. Не помню ни матери, ни отца.
Она не моргала, слушала.
— Был… один человек, — добавил он после паузы. — Девушка в институте. Ася. Художница.
— Ты… любил её?
— Я думал, что да. Может, и правда да. Ей хотелось выставок, творчества, свободы. А я… — он пожал плечом.
— И вы… — начала Амина.
— Разошлись, — закончил он.
Он сказал это спокойно, без намёка на тоску. Как что-то давнее, прожитое, растворившееся в глине под пальцами.
— Ты… один.
Серёжа наклонил голову, на секунду встретив её взгляд.
— Привык.
Он снова опустил руки на глину, будто разговор сам по себе вернул его туда, где он чувствовал землю под ногами.
— В армии я своё место нашёл. Здесь всё понятно: кто ты, что ты умеешь, что стоит делать, а что нет.
Амина слушала и вдруг поняла, что никогда ещё он так не говорил. Не с ней. Не с кем-то при ней. Обычно все было отрывисто, сухо, командирски. А сейчас… будто позволил ей зайти туда, куда никого не пускал.
Она поймала себя на том, что смотрит на него слишком долго. На его профиль, на руки, на то, как напряжение в плечах понемногу спадает, когда он касается глины. Как будто ремесло вытягивает из него тьму, оставляя только человека.
Она засмотрелась настолько, что забыла про собственные руки и локтем задела край формы. Глина хлюпнула, рыхлая стенка чаши обмякла и поехала набок. Амина вздрогнула:
— Ой… прости… я…
Серёжа посмотрел на испорченную чашу, потом на неё и впервые за этот день улыбнулся.
— Да ладно, — сказал он тихо. — Глина не граната. Никого не убьёт.
И добавил:
— Ты бы видела, что я творил здесь в первый день. Вся мастерская была в глине, как свинарник.
Конец эпизода
