В последние недели воздух вокруг базы словно пропитался металлическим привкусом: тревожные сводки приходили чаще, отчёты стали тяжелее, рации молчали дольше, чем должны. Война никогда не была лёгкой, но теперь она обретала ту серую, вязкую безнадёжность, которую чувствуют перед штормом.
Каждую ночь кто-то не возвращался. Не целый взвод, нет, пока ещё не так. Но по одному, по двое. Мелкие группы, патрули, водители, радисты. Те, кого знали по именам. Теперь вместо их голосов остались пустые койки и шепотки у медпункта.
Операции срывались, словно всё время что-то мешало: то техника глохла в самый неподходящий момент, то разведданные устаревали через час после получения, то у противника будто бы появлялось шестое чувство, и они уходили за мгновение до того, как подходила группа. За три недели ни одного успеха. Ничего, чем можно было бы гордиться. Лишь “вернулись живыми”. И это уже считалось победой.
Колонны возвращались позже, чем должны. Дроны приносили искажённые, бессмысленные кадры. Разведка говорила «очистили», а через сутки там снова стреляли. Всё было будто немного не в такт, чуть сбито, но эти «чуть» складывались в тревожный, неприятный гул.
Серёжа сидел над картами до глубокой ночи, сводя маршруты, доклады, рации, отметки по часам, пытаясь нащупать, где именно он промахивался. Пальцы скользили по бумаге, по линиям дорог, по квадратикам с цифрами.
Он видел провал, но не видел его форму.
Что-то в работе противника изменилось, стало тоньше, умнее, будто его, самого Разумовского, кто-то невидимый водил за нос.
Он ловил себя на том, что всё чаще сидит неподвижно, сжав зубы, и смотрит на карту так, будто может прожечь в ней дыру взглядом. Не потому, что не понимает, а потому, что почти понимает, но этого «почти» недостаточно, чтобы спасти людей.
Где я упустил? Где меня обвели? Почему я до сих пор не вижу?
Ответа не было.
***
С утра всё пошло наперекосяк.
Радио ещё даже не прогрелось, а уже сипело: «двое трёхсотых, один без вести… техника оставлена… связь потеряли на выезде». Серёжа слушал стоя, неподвижно, только скула ходила ходуном.
Когда связь оборвалась, он резко сорвал гарнитуру, швырнул её на стол и пластик звякнул о край так, что даже за стеной кто-то вздрогнул.
Он вылетел на крыльцо, словно пуля из ствола.
Ходил взад-вперёд, широкими, тяжёлыми шагами. Ладони сжимались и разжимались, и этого он не замечал, просто пытался найти гневу выход. Олег, стоявший у машины, только покосился, знал, что лезть сейчас опаснее, чем перейти минное поле ночью.
Он перебирал операции, вчерашние маршруты, позавчерашние схемы, пытался понять, где его подставили или где он сам допустил трещину.
Понимания не приходило.
Сережа вошёл в сад, тот был ещё прохладным, утреннее солнце не успело его нагреть. Тень падала от олив, пыль лежала ровным, спокойным слоем. И на фоне хаоса и суеты, сад выглядел чужим, неподвижным, как картинка.
Он тяжело сел на ту же лавку, где недавно сидела Амина. Облокотился локтями о колени, сцепил пальцы, и, наконец, впервые за утро позволил себе выдохнуть. Он был зол, выжат и, самое главное, страшно устал.
Амина же появилась так тихо, что он сначала даже не заметил. Она тихо шла по садовой дорожке, в ее руках был маленький поднос, а на нём чашка горячего чая, от которой поднимался тонкий, почти невесомый пар. Она остановилась рядом.
— Командир, чай помогает, когда тяжело.
Серёжа поднял голову. Первые секунды он просто смотрел на неё так, будто не понял, что она делает. Или зачем. От ярости, напряжения и бесконечных докладов его сознание ещё не успело переключиться. Но она стояла с той самой упрямой прямотой, что у неё появлялась, когда она решала что-то сделать, несмотря на страх.
— Амина… Я сейчас… не лучший собеседник.
— Я не пришла говорить, — спокойно сказала она, чуть протягивая поднос вперёд. — Просто… подумала, что тебе нужно .
Он взял чашку. Пальцы едва коснулись её пальцев и она вздрогнула, но не отдёрнулась. Он отпил, горячий глоток обжёг язык, вернул ощущение тела, земли, реальности.
— Спасибо.
Он чуть сдвинулся на лавке, уступая ей место.
— Сядь.
Он сидел, глядя в землю перед собой, сжимал чашку обеими руками, будто она удерживала его от распада.
— Новости… плохие? — осторожно спросила Амина.
— Хуже, чем хотелось бы, — честно ответил он. — Но живы. И будем жить.
Серёжа долго молчал. Чай в его руках почти остыл, солнце тихо просачивалось сквозь листву, и сад был слишком спокойным для того хаоса, что творился у него внутри. Он смотрел перед собой, будто рассматривая что-то невидимое между плитами дорожки.
Потом, не глядя на Амину, спросил:
— Скажи… у вас по вере… — он помолчал, подбирая слова, — что бывает после смерти?
Амина вздрогнула. Кажется, вопрос застал её врасплох. Она подняла глаза, посмотрела на него, как будто хотела понять, зачем ему это, что за боль стоит под этим вопросом. Но он не смотрел в ответ, и это почему-то дало ей смелость.
— Это… зависит, командир, — тихо сказала она. — От того, какой человек жил жизнью. Что он делал. Как относился к людям. Во что верил.
Он хмыкнул.
— Я не про книги. Ты сама… что думаешь?
— Мы верим, что человек… не умирает. Что дальше есть путь. Суд. И перед ним барзах… — она замялась, словно подбирая аналог. — Место между мирами. Где душа ждёт. Где она уже знает, что будет дальше, но ещё не дошла.
Она вдохнула чуть глубже.
— Хорошим людям легче. Плохим страшнее. Но самое… самое важное, что душа не одна. Аллах знает и видит её. И даже если всё было очень трудно… там правда становится ясной. И больше не надо бояться.
— А тем, кто… — он искал слово, — убивал?
— Аллах судит не по тому, что человек сделал, а по тому… зачем, — сказала она. — Если защищал, спасал, если выбора не было. Или если… хотел остановить зло. Тогда он знает. И судит справедливо.
И тише, почти неслышно:
— Но если человек убивал ради злости… или ради власти… или ради себя… там ему будет очень тяжело.
Серёжа не шелохнулся. Даже не моргнул.
— Тяжело, — повторил он. — Понятно.
Он наконец пошевелился, чуть откинулся на спинку скамьи, скрестил ноги, сделал вид, что возвращается в привычное состояние «язвить, чтобы не думать слишком глубоко».
— А я-то думал, — сказал он лениво, с усмешкой, — что у вас там… — он повёл рукой в неопределённую сторону, намекая на небеса, ад, рай, всё сразу, — девственницы табуном встречают. По тридцать шесть штук на одного счастливчика. Есть же у вас эти сказки… про халву и гурий.
Он даже не смотрел на неё, говорил, будто в пустоту, слегка издевательски, проверяя, цепанёт её или нет. Амина же не обиделась, не вспыхнула и не смутилась.
— Это… не так, — сказала она спокойно. — Это не про женщин. Это метафора. Образ. Не о телах, а о награде, о красоте и радости, которую человек заслужил.
Он бросил на неё быстрый взгляд, как будто проверяя, правда ли она не смутилась. А она продолжила, всё так же ровно:
— Никто не ждёт нас там телом. Ни мужчины, ни женщины. Там нет тел. Там… другой мир. Мы говорим о гуриях, потому что людям нужен образ. Но на самом деле это не женщины. Это свет. Это то, что делает душу счастливой.
Серёжа скептически поднял бровь:
— Свет, значит. А я думал бордель небесного назначения.
Амина чуть-чуть улыбнулась. Еле заметно.
— Если человеку нужно так думать, — ответила она мягко, — пусть думает. Но это не то, что нас учат.
Он фыркнул уже без колкости.
— Ну… — пробормотал он. — Когда ты так говоришь — звучит даже мудро.
— Это не моя мудрость, — ответила Амина. — Это то, что мне рассказывали. И… — она чуть потупила взгляд, — то, во что я верю.
Серёжа хмыкнул и снова взял чашку.
— Ладно, — сказал он, будто подытоживая. — Принято.
Серёжа долго молчал и тишина между ними стала мягче, глубже. Он вертел чашку в руках, будто не решался сказать вслух то, что обычно прятал за матом и резкостью.
— Помолись за моих, — выдохнул он. — За ребят. Если… если у тебя там, — он кивнул куда-то вверх, — лучше слышат, чем у нас.
Амина чуть склонила голову:
— Я уже молилась, — тихо сказала она. — И за них. И за тебя.
Он медленно поднял взгляд. Она не стала ждать, позволила ему остаться с этим наедине, отошла по садовой дорожке, юбка чуть шуршала по гравию. Амина задержалась на крыльце, не решаясь сразу уйти. Она смотрела на Серёжу из тени, тихо, будто боялась спугнуть тишину вокруг него. Он сидел, уронив голову вперёд, ладони переплетены. И в Амине поднялось чувство странное, осторожное. Не любовь, она бы и не поняла, как она выглядит. Скорее тепло и привязанность к тому, кто впервые в жизни сказал ей: «Не сдавайся». Заступился, поверил, не дал утонуть.
Смотреть на его усталость было больно. Но не такая боль, что рвёт на части, а другая, та, что толкает сделать хоть что-то, хоть маленькое движение, чтобы стало легче. Хоть глоток чая, хоть слово, хоть просто присутствие.
Она не знала, как это называется. Просто… хотелось, чтобы он не был один. Хотелось быть рядом, потому что рядом с ним было правильно. Тепло. Безопасно, даже когда он сердитый, грубый, страшный.
***
Жара стояла такая, что даже тени казались усталыми. Двор гудел, где-то ругался солдат у генератора, Варя трясла коврик, в караулке кто-то зевал так, что чуть челюсть не вывихнул. И именно в эту ленивую минуту снаружи, у ворот, блеснула быстрая серая тень.
Худой, как нитка, кот, весь пыльный, ребра проглядывали, усы спутаны. Он протиснулся между досками, будто был сделан из воды, и на секунду застыл в тени столба, прижав уши, широко распахнув глаза. Потом рванул.
Проскочил по двору стрелой, низко пригнувшись, почти не касаясь лапами раскалённого грунта. Варя только успела «ой!» сказать и хвост уже мелькал под её тазиком. Солдаты у бочек невольно расступились: серый вихрь пролетел между ног, задел сапог, подпрыгнул, словно резиновый мяч, и исчез в направлении дома.
— Чё это было? — оторопел один.
Кот влетел в дом, будто его гнали демоны. Первым делом шмякнулся об угол ковра, задрал его, скользнул по полу, оставив пыльную дугу. Рванул на кухню, а там солдаты успели только глаза выкатить, когда мимо них пронёсся серый сгусток, снёс половину аккуратно расставленных мисок.
Потом обратно в коридор, затем в гостиную, по лестнице и наконец нашел какую-то комнату. Выпрыгнул на диван, отскочил, как от раскалённой плиты, и метнулся к шкафу. Оттуда вверх, на старую перекладину над дверным проёмом. Казалось, что он не бежал, а летел, проваливаясь из одной точки пространства в другую.
Солдаты, привлечённые шумом, столпились в проходе.
— Поймайте его кто-нибудь!
— Ты поймай, он тебя живьём сожрёт!
И тут кот нашёл новую цель — щель под потолком. Узкую, тёмную, где когда-то, возможно, был вентиляционный короб или технологический доступ. Забираться туда было невозможно физически, но кот вписался. Извернулся, прижался, поджал лапы и буквально втек в пространство между балкой и стеной.
И исчез.
Больше никакого движения, только две жёлтые искорки, пульсирующие в темноте. Он сидел там, как маленький осаждённый воин, взявший последнюю крепость, не доверяя никому и ничему вокруг.
— Всё, — философски сказал один солдат. — Мы потеряли объект.
Кот не шипел и не мяукал, только дышал часто, сдавленно. Было видно, что он до смерти напуган: весь его крохотный мир только что перевернулся. Улица выбросила его сюда, огромные ноги, громкие голоса, незнакомые запахи и, как единственный путь спасения, он выбрал высоту.
Пушистый посидел молча ровно пять минут, столько, сколько хватило бы любому существу, чтобы решить: либо умереть со страху, либо объявить миру войну. Он выбрал второе.
Сверху, из тесной щели под потолком, раздалось протяжное, жалобное, но наглое:
— Мра-а-а-а-а!
Дом подпрыгнул. Солдаты тоже.
— Опа, он заговорил, — тихо сказал один, задрав голову.
— Это ещё что за «мра»?
— Боевой клич, наверное.
— Или проклятие.
Кот, похоже, решил, что этого мало, и выдал второй залп, громче, сердитее:
— МРЯЯЯЯАААААУУУ!!
Теперь уже все услышали. За минуту под ним образовалась толпа, человек восемь, если не десять. Кто-то держал кружку с чаем, кто-то половник, кто-то швабру, будто собирался вести переговоры на дистанции.
— Ну и чего делать? — спросил один, щурясь так, будто читал донесение.
— Снять его.
— Ага. Лезь сам.
— Я туда не помещусь.
— Да там и кот не помещается, но он же как-то влез!
Кот сверху наблюдал за этим сборищем с видом бога войны. Шерсть вздыблена, глаза круглые и горящие, хвост где-то там, в темноте, судорожно бил по стене.
— Может, еды дать? — предложил новенький.
— Ты хочешь, чтобы он на нас сверху прыгнул?
— Тогда позвать Серёжу?
— Не-е-е… — сразу несколько человек поморщились. — Если Серёга увидит кота в вентиляции, он решит, что это операция против него, и объявит зачистку.
Кот завыл третий раз, уже обиженно, хрипло, будто требовал внимания.
— Он умирает, — сообщил кто-то трагическим голосом.
— Он зовёт мать, — поправил другой.
— Он зовёт нас, тупые вы, — вздохнул третий. — Помогите ему выбраться, пока он там сам себя не похоронит.
Кто-то предложил лестницу. Лестницы не нашлось. Кто-то предложил подставить стул на стол и на стул человека.
— Ну уж нет. Я жить хочу.
Кто-то догадался принести одеяло и растянуть под щелью, чтобы кот прыгнул.
— Прыгнет он, ага. Прямо тебе на лоб.
Толпа росла. Спорили, ругались, делали ставки. Кот следил за всем этим с ужасающей серьёзностью, как будто под ним собрались не солдаты, а стая хищных волков. И чем больше людей собиралось, тем громче кот вопил, как сирена воздушной тревоги:
— МРАААААУУУУУУ!!!
Амина и думать не думала вмешиваться. Она просто шла мимо, но стоило ей услышать жалобное, сорванное «мра-а-а-а…», да увидеть толпу, сгрудившуюся под щелью, она замерла. Она подошла ближе. Солдаты, добрый десяток человек, даже не сразу заметили.
— А… Амина? — один подпрыгнул, будто увидел привидение.
Она покосилась на стену, на балку… и стала снимать обувь.
— Э-э-э… — протянул солдат слева.
— Нет-нет-нет! — встрепенулся другой. — Ты что, правда?
— Амина, пожалуйста, не надо! — почти запричитал третий, прикрывая голову руками. — Если ты туда полезешь, Серёга нас всех убьёт. Лично. Сначала нас, потом себя, потом снова нас!
Она поставила босую ногу на стул, проверила ладонью стену. Кот сверху жалобно пискнул, как будто подбадривал.
Солдаты бросились к ней гурьбой.
— Стой! Стой-стой-стой!!!
— Это опасно! — сказал один.
— Это ОЧЕНЬ опасно! — уточнил второй.
Амина осторожно подняла вторую ногу, собираясь найти следующий упор.
— Амина, не надо!
— Он боится, — сказала она тихо.
От этой фразы солдаты чуть не взвыли.
— Мы тоже боимся!
— Я аккуратно, — сказала она мягко.
И… полезла.
Медленно, точно, проверяя вес стопы, цепляясь тонкими пальцами за выступы. Она делала это так естественно, будто выросла, карабкаясь по стенам.
Солдаты постепенно замолкли.
Они следили за каждым её движением и то тревожное “не лезь!” постепенно сменилось другим выражением на лицах: удивлением.
Она поднималась всё выше, руки ее, ловкие, сильные, уверенные, не дрожали, не скользили. Она была неожиданно сильной для такой хрупкости. Легко и быстро она забралась на шкаф. Кто-то даже шепнул, забыв про запреты:
— Нихрена себе…
В этот момент в комнату вошел Серёжа, лицо у него было жёсткое, плечи напряжены, взгляд молнией пробежал по комнате, по солдатам, по шкафу… и остановился на Амине, которая тянулась к коту.
— Потрясающе, — сказал он низко. — Просто охуительно. А теперь кто-нибудь объяснит мне, что тут происходит?
Никто не рискнул. Он шагнул ближе, поднимая голову, и резко выдохнул сквозь зубы.
— Амина. Спускайся. Немедленно.
Солдаты загомонили:
— Товарищ командир, мы ей говорили, она сама…
Серёжа бросил на них взгляд, от которого у всех мгновенно иссякли слова. Он снова посмотрел наверх:
— Спускайся. Сию секунду.
Серёжа подошел к шкафу, будто собирался сам туда лезть и вытащить её за шкирку. Он тянулся к её ноге, чтобы просто удержать, стянуть вниз, но Амина, даже не глядя, отбила его руку пяткой.
Он замер. Она даже не поняла, что сделала.
— Ты охренела?
А кот, увидев крупного, злого мужика внизу, неожиданно для всех не стал прыгать вниз от радости. Он, наоборот, ещё сильнее вжался в щель под потолком и исчез почти полностью, оставив лишь жалобный визг и торчащий кончик хвоста. В глубину, туда, где не пролез бы никто.
Никто, кроме очень маленькой, гибкой девочки.
Амина подняла голову и сразу всё поняла.
Она перекинула ногу выше, на соседнюю перекладину, корпус вытянулся, и стало ясно: она собирается лезть туда, куда и кот пролез, в глухой, узкий лаз между стеной и потолком.
Солдаты внизу ахнули почти хором.
— Только попробуй туда сунуться, — сказал Сережа. — Только. Попробуй.
А она уже подняла руки выше, проверяя щель пальцами, может ли пролезть плечом.
Кот тихонько мяукнул из темноты и Амина сделала маленький, почти символический вдох, как люди делают, когда принимают решение, от которого отступать уже поздно.
Она полезла. Сережа рявкнул:
— Все назад. Ещё дальше. Я сказал назад, вы чё, оглохли?
Солдаты отступили почти одновременно, а командир поставил ноги шире, руки сместил ближе, так, чтобы в случае падения поймать её любой ценой. На его лице была резкая сосредоточенность.
— Держусь, — пробормотала Амина, больше для себя, чем для него.
— И держись, — процедил Серёжа.
Она не ответила, но уже заглядывала в щель. Там было темно, прохладно, пахло пылью и мышиным гнездом. И там сидел кот.
— Хороший… — Амина тихонько протянула руку, сгибая пальцы. — Котёнок… иди ко мне… иди…
Она говорила мягко, почти шёпотом. Кот замолчал и только смотрел, огромными зелёными глазами из крошечной тёмной норы.
— Иди, — повторила она, шевельнув пальцами. — Я тебя возьму. Я не обижу.
Кот сделал крошечный шаг вперёд и сразу отпрянул назад, когда где-то внизу клацнул чей-то сапог. Амина вздрогнула, а Серёжа обернулся так резко, что неловко переступивший солдат попятился:
— Щас всем пиздюлей выпишу!
Амина снова протянула руку и медленно, почти незаметно придвинулась ближе и улыбнулась.
— Я здесь, — сказала она едва слышно. — И я тебя спасу. Пойдём… иди на ручки…
Кот наконец выбрался из тьмы, осторожно, лапа за лапой, пока не упёрся лбом в её ладонь. Амина чуть прикрыла глаза, будто сама боялась спугнуть момент, и медленно подхватила его под живот, прижала к себе. Маленькое тёплое существо дрожало, вцепившись коготками в её рукав, но не вырывалось, наоборот, спрятало морду под её подбородок, будто решив, что мир вокруг это слишком страшно, а вот это тело, наоборот, безопасное.
— Молодец… — прошептала она. — Всё… всё хорошо…
Она повернулась, готовясь спуститься и только тогда посмотрела вниз. Она забралась совсем высоко. Голова закружилась.
Серёжа сразу понял. У него на лице что-то изменилось, кажется, взгляд стал жёстче, сосредоточеннее, но голос, когда он заговорил, был ровным:
— Амина. Смотри на меня.
Она опустила взгляд вниз прямо ему в глаза.
— Хорошо.
— Молодец. Теперь медленно опусти ногу… не спеши. Я здесь.
Кот пискнул и сильнее вжался в её грудь.
— Видишь? Держится. — Серёжа поднял руки. — А теперь ещё. Я поймаю, если что. Ты даже не упадёшь, ясно?
Солдаты замерли. Один только Серёжа двигался, делал шаг назад, шаг вперёд, чуть подвинулся, подстраиваясь под линию её спуска.
— Ещё, — сказал он. — Дыши.
Она не дышала.
— Амина, — его голос стал мягче, — вдох.
Она вдохнула.
— Теперь спускайся. Я здесь.
Она шагнула вниз и на миг потеряла опору. Кто-то из солдат тихо ахнул, но Серёжа уже стоял под ней, уже держал её, как будто всю жизнь только этим и занимался. Его руки легли ей на талию, и в следующее мгновение она оказалась внизу.
Кот высунул мордочку из-под складок платка, обиженно мяукнул.
Серёжа посмотрел на Амину, проверяя, всё ли с ней в порядке.
— Ну, — сказал он негромко. — Герой. Двое. И ты, и этот серый бандит.
Она смущённо улыбнулась и впервые за всё время выглядела… счастливой. Серёжа только раскрыл рот, уже втягивал воздух, уже готовился обрушить на неё всю положенную тираду о дисциплине, башке, высоте, опасности, черте лысом и о том, что некоторые вообще-то должны думать, прежде чем лазить, куда не просят…
Но не успел.
Толпа солдат взорвалась раньше него.
— Да ты видал?! — заорал кто-то слева. — Она как горная коза туда полезла!
— Командир, бери её к нам! — подхватил другой. — Пусть на передке диверсантом работает!
— Ага, щас, — засмеялся кто-то, — она там так лихо пружинила, что я чуть челюсть не уронил! Давай её в штурмовую, а?
Солдатский гул перекрывал всё, каждый пытался перекричать другого, каждый делал вид, что шутит, но в голосах слышалось восхищение.
Амина стояла, прижимая к груди кота, смущённо глядя в пол. Щёки её раскраснелись от того, что столько мужиков смотрели на неё не как на сироту или “пришлую”… а как на свою, как на маленькое чудо, которое они только что увидели.
Серёжа выдохнул, попытался снова принять суровый вид, приподнял бровь, развернулся к Амине…
Но солдаты перебили его ещё громче:
— Командир, ну признай! Девка огонь!
— Да она тебя сама из щели вытащит, если что!
— А если её ещё подучить… да мы с ней любую стену возьмём!
Командир наконец хрипло сказал:
— Я вас всех сейчас сам на передок отправлю. Без Амины.
Но солдаты уже ржали. А кот у Амины в руках тихо фыркнул, будто подтверждая, да-да, командир, поздно, толпа уже выбрала свою героиню.
— Я… я его покормлю, — тихо сказала она, почти шёпотом, отводя взгляд.
— Чай ему нальешь?
Все дружно заржали.
— Бегемотом назови!
Амина всё сильнее краснела, но на губах появилась едва заметная улыбка Под смешки и поддёвки, в этой странной домашней суете, она повернулась и аккуратно ушла, всё ещё прижимая спасённого кота к груди.
***
— Ты знаешь, кто такой Сунь-цзы?
— Нет.
— Древний китаец. Написал «Искусство войны». Величайший военный ум из всех, что жили, настолько точный, что иногда, читая его, хочется спросить: откуда ты, сука, меня знаешь?
Серёжа перелистнул страницу и прочитал:
— «Величайшая победа — одержанная без боя». Это главная мысль. Запомни.
Амина попробовала повторить:
— Победа… без боя? Это как?
— Это когда враг сам сдаётся. Или когда ты делаешь так, что бой становится не нужен.
Она слушала внимательно, но пока ничего не понимала. Серёжа продолжил:
— «Полководец, который слушает советы всех подряд, похож на человека, пытающегося поймать двух зайцев сразу»… — процитировал он. — И вот я сейчас именно так и выгляжу.
Он обернулся на карту на стене и махнул рукой.
— Вот смотри. Это наши. Это не наши. Это то, где мы просрали сегодня утром.
Она чуть скривилась. Сергей дальше кивал на карту, объясняя, как Сунь-цзы говорил о местности, о выгоде высот, о ловушке в пересечённой местности. Амина слушала, наклонив голову.
— Сунь-цзы говорил: «Победа должна быть подготовлена ещё до начала битвы». То есть… — он поднял глаза на нее, — если тебе приходится драться, значит, ты до этого проделал плохую работу.
Амина нахмурилась:
— Но ведь иногда битва неизбежна?
Он кивнул.
— Бывает. Но великий полководец выигрывает её ещё до того, как мечи подняты. И тут самое важное это информация. Знание. «Если знаешь себя и врага, тогда проиграешь ни в одной битве». Вот это запоминай особенно хорошо.
Она тихо спросила:
— А если… не знаешь себя?
— Тогда ты как половина моих солдат. — Потом он стал серьёзнее. — Тогда надо учиться. Это я все к чему… Вообще, решил пересмотреть, может старик и мне подскажет где я наебался. Но тебе хотел сказать другое.
Он подался вперёд, локтем опершись о стол, и посмотрел на неё так, что у неё внутри что-то сжалось.
— Ты не понимаешь, кто ты, что можешь. Ты думаешь о себе как о девочке, которой нужно выжить. Но…
Он медленно, почти лениво, провёл пальцем по столешнице, словно подчеркивал невидимую линию.
— Между прочим, ты женщина.
Амина вздрогнула.
— А женщина… это самая смертоносная сила из всех, какие придуманы на этой земле. Не меч, не пистолет, не армия. Женщина.
Он чуть наклонился ближе.
— Слушай внимательно, — сказал он негромко. — Потому что это важнее, чем эти главы. Ты должна пользоваться тем, что тебе выдали. Природа, Бог, Аллах, называй как хочешь.
Амина чуть напряглась, словно не поняла, куда он ведёт. Он продолжил:
— Ты должна уметь быть женщиной. От этого никуда не денешься. Это не слабость. Это сила, которой мужчины боятся сильнее оружия.
Амина побледнела. В глазах разлилась тревога, почти паника. Она медленно, осторожно отодвинулась на стуле, губы дрогнули.
— Ты… хочешь… чтобы я… — она с трудом договорила, будто слово резало язык, — чтобы я… продавала себя?
На лице Серёжи что-то перекосилось мгновенно, будто его ударили или он услышал что-то настолько мерзкое, что организм сам отшатнулся.
— Что? — спросил он глухо, не веря. — Что ты сейчас сказала?
Она прижала руки к груди, стараясь держаться, но голос дрожал:
— Ты сказал… пользоваться тем, что женщина… Что она может… Я думала… вдруг… ты…
— Мать твою, Амина, — сказал он тихо, но так, что воздух дрогнул. — Ты что обо мне думаешь?
Она не могла ответить. Серёжа качнул головой, будто отгонял грязную мысль, которую она только что вслух произнесла.
— Я людей продаю? Женщин? Я похож на сутенёра? Я похож на того, кто отдаст тебя кому-то за что-то?
Он даже отвернулся, сжал пальцами переносицу, будто ему было физически плохо от её подозрения.
— Если бы я хотел тебя продать, — сказал он после длинной, тяжёлой паузы, — я бы уже давно это сделал. Я сказал быть женщиной. Я не говорил быть товаром. Между этими вещами пропасть, Амина. Пропасть.
Она молчала. Он тоже молчал, оскорбленный тем, о чём бы он сам и подумать не смог.
— Послушай, — сказал он тихо и твердо. — Я тебе сейчас объясню, чтобы у тебя в голове не осталось ни одного кривого слова.
Он жестом указал на нее.
— Ты входишь в комнату так, словно ждёшь удара, — сказал он. — Словно каждый шаг это просьба о прощении. Каждый взгляд извинение. А когда молчишь, тогда будто разрешения ждёшь, чтобы дышать.
Она вздрогнула, но не стала спорить.
— И оно так и есть, — добавил он. — Тебя так научили. С детства. Жить тихо, ходить тихо, смотреть вниз.
Он помедлил.
— Но ты должна понять одну вещь. Женщина, которая знает, что она женщина, может сделать больше, чем любой нож.
Амина снова напряглась.
— Не о продаже речь, Амина, — тихо сказал он. — Не о постели. Не о том, о чём ты подумала. Я об умении быть собой. О том, что ты можешь поднять голову и человек изменится.
Он чуть наклонился вперёд, пристально, испытующе.
— Слова, вид, прикосновение — это не про соблазн. Это про влияние. Про то, что люди тянутся к теплу. И что ты можешь дать это тепло. И этим менять всё вокруг. Понимаешь?
Она робко кивнула.
— Хорошо, — сказал он тихо. — Раз уж я учу тебя всему подряд… Давай попробуем кое-что сейчас. Встань.
Она напряглась буквально всем телом.
— Что… попробовать?
Серёжа тоже встал и сделал шаг ближе.
— Посмотри на меня.
Она подняла глаза, так осторожно, будто не была уверена, что имеет на это право. Он покачал головой.
— Не так. Ты сейчас смотришь на меня, как будто я могу тебя ударить. А я хочу, чтобы ты посмотрела иначе.
Амина сглотнула.
— Как… иначе?
Он выдохнул, щёлкнул пальцами, будто отбрасывая лишние объяснения, и сказал прямо:
— Так, чтобы я понял, что ты хочешь, чтобы я остался.
Она замерла. Сердце забилось так сильно, что она сама услышала.
— Я… я не…
— Это про то, чтобы ты сама выбрала. Чтобы твой взгляд говорил, что ты хочешь, чтобы человек рядом не уходил.
Он чуть наклонился, лицо почти в полуметре от её лица.
— Давай. На мне потренируйся. Я не укушу.
Амина вспыхнула. Горло стало сухим.
— Я… не знаю, как… — её голос сорвался.
Серёжа приподнял бровь, смотрел спокойно, уверенно, ожидая.
— Это же просто взгляд, Амина. Ты же умеешь смотреть. Попробуй посмотреть на меня так же.
Амина сосредоточилась, медленно подняла взгляд и уже не робко, не испуганно, а… иначе, в ней что-то щёлкнуло, и она позволила себе сделать то, чего раньше даже не думала.
Она шагнула ближе, всего на полшага, а затем посмотрела ему в глаза, чуть повернув голову на бок. Её дыхание коснулось его кожи. Он видел, как дрогнули её пальцы, словно она боролась с собой… и протянула руку.
Тёплые, лёгкие, почти молитвенные кончики её пальцев едва коснулись его щеки, так осторожно и мягко, будто проверяя, реальный ли он.
И Серёжу будто толкнуло изнутри.
Он почувствовал её, почувствовал не как девочку, ученицу, найденную сироту… а как женщину.
Кровь двинулась быстрее. Тело отреагировало раньше рассудка: лёгкая волна жара поднялась к шее, к вискам, опустилась ниже. Он не ожидал от неё такого, ни смелости, ни мягкости, ни этого тихого, почти неосознанного желания быть близко.
Он всегда видел в ней раненого зверька, дикарку, ученицу…
Но сейчас впервые увидел женщину. И это его встревожило куда сильнее, чем если бы она бросилась на него с ножом.
— Нет, — бросил он резко, почти зло. — Не получается. Пока.
Он сщурился, повел плечами, будто что-то сбрасывая с себя.
— Но однажды будет. Когда придёт момент. Потому что ты женщина. И в тебе это есть. От природы.
В каждом слове чувствовалась злость, направленная вовсе не на неё, а на себя, за то, что на секунду отвлёкся, позволил ей подойти ближе, чем положено.
— Учись, — выдохнул он. — И не думай, что это игра.
И, не глядя больше в её сторону, резко отступил, будто закрываясь бронёй. Взял папку, едва не пролистав её вверх ногами, и буркнул:
— Всё. Хватит на сегодня.
Он быстрым шагом пошёл к двери, почти сбежал, если бы на него не смотрели. Амина осталась стоять посреди комнаты, всё ещё чувствуя тепло его щеки и не понимала, чем она сейчас его разозлила.
Конец эпизода
