Во дворе выстроился личный состав. Кто ровнее, кто криво, кто зевая, кто бледный от похмелья. Потому что командир велел.
Серёжа вышел из дома спокойно, будто не к ним шёл, а просто прогуливался по собственному саду. На нём была голубая рубашка, рукава закатаны, ворот расстёгнут, и выглядел он расслабленным, как на курорте, но этот вид был обманчив. Стоило ему остановиться перед строем, как всё пространство вокруг будто натянулось струной.
Он оглядывал ряды долго и внимательно.
— Ну что, воины, — сказал он наконец.— Вид у вас как у детсада на утреннике. Равняйсь.
Ряды послушно дёрнулись, как-то слишком уж по-разному, с ошибками. Серёжа закатил глаза так выразительно, что даже без слов стало ясно, он уже передумал всем обещать ужин.
— Я сказал «равняйсь», а не «попробуйте угадать, где у вас левая». Спина! Подбородок! А ты, — он ткнул пальцем в парня из третьего взвода, — если ещё раз сделаешь морду, как будто тебе в рот горячий песок насыпали, я тебя лично на знамя повешу. Дальше. Смирно!
Ряды дернулись почти синхронно.
— Значит так, — сказал он. — Сейчас будете двигаться. Не как пьяные куры, а как люди, у которых есть ноги. Шаг вперёд… марш.
Строй дёрнулся. Кто-то запоздал, кто-то ускорился, и Серёжа уже вдохнул, чтобы высказать им всё, что думает о их моторике.
— Идиоты, — сказал он ласково. — Давайте ещё раз.
Они сделали ещё один шаг, уже чуть ровнее, но всё равно криво, и Серёжа резко поднял руку.
— Стоп.
Строй застыл, хотя по инерции двое всё-таки почти врезались друг в друга. Один успел затормозить, второй нет, и теперь стоял, выдыхая сквозь зубы, будто пытаясь позорно исчезнуть.
Серёжа медленно повернулся к ним.
— Я правильно понимаю, — сказал он ленивым, доброжелательным голосом, — что у нас тут два гения балета? Или вы репетируете «Лебединое озеро»?
Лица вытянулись.
— Я вам сейчас устрою марш «как хочу, так и шагаю». Повернулись. Налево. Нет, блядь, — он схватился за виски. — не туда. Другое лево!
Ряды рывком повернулись более-менее одинаково. Серёжа выдохнул, будто серьёзно обдумывал возможность бежать отсюда в тундру.
— Вперёд. Марш.
Они пошли. Не идеально, но уже похоже на движение солдат. Серёжа шёл рядом, параллельно, что каждый чувствовал его взгляд.
Через пару кругов он рявкнул:
— Стоп.
Пыль поднялась столбом, но все остановились. В этот раз, слава богу, никто не столкнулся.
Он медленно прошёл перед солдатами. Руки за спиной, взгляд тяжёлый, почти задумчивый, как у хирурга, выбирающего, кого резать первым.
— Если бы я вывел вас на Красную площадь в таком виде, — сказал он тихо и ласково, — я бы сам себя застрелил. А потом вас. Чтобы человечество не мучить.
Повернулся.
— Разворот на месте! Марш!
Солдаты крутанулись, почти синхронно и красиво. Серёжа вскинул подбородок:
— Ну! Уже похоже на людей! Чудо, мать вашу!
Они снова пошли и на этот раз ритм поймался. Все смешалось в ровный, уверенный звук. Двор будто стал сценой, на которой он правил оркестром.
— Шаг шире! Спина прямая! Ты, в третьем ряду! Я сказал спина, а не «грудью землю пахать»!
Но в голосе уже не было злости, теперь только азарт, и солдаты, как ни странно, тоже втягивались. Кто-то из середины строя рискнул буркнуть, не то чтобы громко, но в тишине двора это прозвучало уж слишком хорошо:
— Товарищ командир… ну это же не училище. Мы же не курсанты…
Серёжа остановился мгновенно. Солдат, сказавший это, уже пожалел обо всём, о своем рождении, службе, о том, что у него вообще есть рот.
— Не училище? — повторил Серёжа. — Правда? А я-то думал, что вы хоть где-то научились держать себя в руках. Оказывается, у нас тут санаторий для идиотов.
Он шагнул ближе, взглядом выжигая дыру в строю.
— Вы думаете, маршировать — это красиво походить перед девками? Это дисциплина, мать вашу. Вы думаете, порядок возникает из воздуха? Нет. Он строится. Ногами, головой, каждый мать его день. Если вы не можете синхронно сделать три шага, как вы будете закрывать сектор? Как вы удержите оборону? Как вы не прострелите друг другу спины?
Он ткнул пальцем в грудь тому, кто пробурчал.
— Ты считаешь, тебе это не нужно? Ты думаешь, бой начинается, когда ты увидел врага? Он начинается здесь. В дворе. С твоего шага. С того, как ты слушаешь команду. И если ты здесь не умеешь держать строй, то там ты просто ляжешь первым и всем создашь проблемы.
Серёжа резко развернулся. Голос взвился.
— Марш — это не про парады. Это про мозги. Про то, чтобы слушали с первого слова, а не когда вам в затылок прилетело! Про то, чтобы я знал, что скажу «вперёд» и никто не побежит в сортир, мать вашу! Про то, что в пекле вы двинетесь как один, а не как стадо баранов, у которых один мозг на всех и тот прохудился!
Он глубоко вздохнул.
— Поняли?
Строй ответил гулко:
— Так точно!
Серёжа кивнул, будто был удовлетворён, хотя всем было ясно: он всё ещё кипит.
— Тогда вперёд. Покажите, что у вас ноги для дела, а не чтобы таскать свои яйца по двору.
Серёжа позволил им ещё пару минут шагать, у солдат, совершенно неожиданно, появилось рвение, которое появляется только тогда, когда они увидели своего командира в режиме «ещё одно слово и кто-то умрёт». Он шёл вдоль строя, не глядя прямо, но видел всё: кто заваливает стопу, кто ленится поднимать колено, кто сбивается с ритма.
И вдруг он поднял руку.
— Стой на месте раз-два!
Строй замер, несколько человек чуть не налетели друг на друга снова.
— Вольно? — спросил кто-то тихо.
Серёжа скосил взгляд.
— Ты сейчас у меня будешь вольно в медчасти лежать, понял?
Тот заткнулся мгновенно. Серёжа щёлкнул пальцами.
— Доклады. По форме.
Первым шагнул старший сержант, вытянулся.
— Личный состав роты на построении. Замечаний по явке нет. Двое в медблоке, разрешение подписано старшим лейтенантом.
— Дальше, — коротко бросил Серёжа.
Другой:
— Боезапас по расчётам сверён. Нареканий нет. Второй взвод запросил дополнительный запас.
Серёжа хмыкнул.
— Медики? — спросил он.
Третий поднял голос:
— По санитарии всё в порядке. Столовая подготовлена. Питьевой резерв пополнен. Склад отчёт выдал.
Серёжа кивнул, как будто слушал прогноз погоды, а не статусы, от которых зависела жизнь половины двора. Потом резко вскинул голову:
— И где отчёт по дисциплине?!
Из строя вышел молодой солдат, едва не запнувшись.
— Товарищ командир, за прошедшие сутки нарушений не зафиксировано…
— А я зафиксировал, — перебил Серёжа ледяным тоном. — На этой базе никто не бормочет, когда я говорю и никто не вякает мне под ноги, как сегодня утром.
Он медленно прошёл вдоль строя.
— Запишите: нарушение субординации. Условное взыскание. Если услышу ещё хоть одно «ну мы же не в училище», будут чистить сортир зубными щётками. Без щёток.
Строй прогудел короткое:
— Есть!
Серёжа махнул рукой.
— Ладно. Пошли дальше. Живее!
Они снова вытянулись, а Серёжа смотрел на них с той суровой гордостью, которая у него получалась лучше любых речей.
И в этот момент с балкона сверху донёсся тихий смешок Волкова.
Амина стояла рядом с ним, маленькая и серьезная, и смотрела вниз так, будто наблюдала какой-то странный танец, который понять, наверное, можно, но научиться явно никогда.
Волков сидел рядом, но в совершенно ином состоянии духа: развалившись в кресле, один ботинок снят. На коленях металлическая миска с рисом. Ел он с таким видом, будто находится не на военной базе, а на дачной террасе. Напоминал он больше всего человека, который знает: даже если на двор свалится метеорит, он успеет доесть.
— Ну он их и жарит, — заметил Олег, ткнув вилкой вниз.
Амина не расслышала сразу, уж слишком пристально смотрела на Серёжу. На то, как он ходит впереди строя, на его быструю, хищную походку, чёткий разворот, жест рукой, от которого десятки человек мгновенно выстраиваются ровно, будто их тянет одна нить.
Она даже чуть выдохнула восхищённо.
Олег это услышал.
— Красиво, да? — проговорил он с ухмылкой, жуя. — Будто в телевизоре. Только пахнет не как в телевизоре.
Амина покраснела, но глаза не отвела.
— Он… сильный, — тихо сказала она. — И они слушаются его… очень.
— Ну так а кто их ещё слушаться заставит? — Олег пожал плечами. — Он им и мама, и папа, и злой бог войны в одном флаконе. Кому-то же надо держать эту кодлу в узде.
Внизу Серёжа рявкнул так, что воробьи взлетели с крыши. Олег, не моргнув, продолжил есть.
Амина вздрогнула от искреннего впечатления.
Она смотрела вниз, как на спектакль, где главная роль была у жесткой, резкой, но притягательной силы; где каждая его команда превращала хаос в порядок. И от этого почему-то становилось спокойнее. Даже чуть теплее.
— Как у него… так получается?
Голос звучал осторожно, как будто она спросила о чём-то почти интимном. Олег фыркнул, даже не сразу понял, что она обращается к нему. Прожевал, вздохнул, пожал плечами:
— В смысле «как»? Он такой. Это его ремесло.
— Нет. — она слегка покачала головой, не сводя взгляда с Серёжи. — Он… будто знает каждого. Мелочи. Кто как дышит, кто как ногу ставит. Словно видит их насквозь. Как… — она подбирала слова — …как будто он сам ими движет.
Олег усмехнулся шире, уже с интересом посмотрел на неё:
— А вот это правильное наблюдение. Видит он всё, что движется и дышит. Он эти десятки мужиков чувствует, как дирижёр оркестр. Только палочкой не машет, а орет матом. Но эффект тот же.
Снизу донёсся голос Серёжи:
— Я сказал «равняйсь», а не «нахрен рассыпайтесь, как дырявый мешок с орехами»!
— Он… хороший командир, — сказала Амина почти шёпотом.
Олег хмыкнул.
Внизу Серёжа резко повернулся и начал отдавать новую команду и солдаты пошли строем уже иначе, быстрее, слаженнее. И Амина снова смотрела на него так, будто начала разгадывать странную, страшную, прекрасную загадку.
Тем временем внизу Серёжа явно начал терять терпение. По тому, как он вскинул плечи, как дёрнул подбородком, она поняла: ещё минута и он сам кого-то швырнёт в песок ради ускорения процесса. Он прошёлся вдоль строя, как зверь вдоль клетки, оглядел мужиков сверху вниз, будто выбирал, кого первым казнить. Потом резко щёлкнул пальцами:
— Всё. Хватит этого цирка для пенсионеров. По двое в колонну. Быстро разбежались, я сказал!
Солдаты загудели и мгновенно перестроились. Кто-то выругался, другой споткнулся, третий прыснул со смеху. А Серёжа уже махнул рукой, как режиссёр, которому надоела собственная пьеса:
— Делимся на две команды! Первая это те, у кого мозги хоть иногда включаются. Вторая — остальные идиоты. Шура, не моргай, ты точно во второй!
Мужики заржали. Шура обиженно буркнул что-то, что Серёжа прекрасно услышал.
— Молчать, — бросил он. — Сейчас будете соревнования устраивать. Победители остаются нормальными людьми. Проигравшие идут переучивать русский язык с Аминой, — он показал пальцем куда-то вверх, не глядя. — Узнают, где в слове «сука» мягкий знак ставится.
Двор взорвался смехом. Кто-то крикнул «Командир, пощадите её!», кто-то умолял не отправлять к Амине, кто-то заорал, что сдаётся заранее. Она же замерла на секунду, не понимая, шутка это или угроза. Олег ржал так, что чуть не подавился едой.
— Видишь? — сказал он, вытирая угол глаза. —Вот это и есть красота.
Снизу Серёжа резко обернулся, заметив движение на балконе. На секунду задержал взгляд на Амине и дерзко подмигнул. Потом хлопнул в ладони:
— Играем! Кто первый добежит, тот живёт.
И толпа солдат рванула наперегонки, как стайка бешеных школьников. Обе команды выстроились вдоль импровизированной дорожки. Во дворе были заранее раскиданы пустые канистры, ящики, старые покрышки.
— Ну что, — сказал Сережа низко, почти задумчиво, будто собирался начать лекцию, — посмотрим, что у вас с мозгами и ногами. Эстафета. Бежите по очереди. Пересёк линию, передал палку следующему. Коснулся препятствия телом, возвращаешься назад. Уронил, вся команда орёт на тебя до конца недели.
Толпа взвыла.
Палкой служила толстая ручка от швабры, изолентой перемотанная посередине. Первым побежал парень из левого фланга. Он рванул так, что следом поднялся целый столб жёлтой пыли. Перепрыгнул через первые канистры, перелетел через покрышки, но на ящиках потерял равновесие, дернулся, однако ему удалось не упасть. Команда заорала одобрительно. Он пронёсся дальше и в конце почти швырнул палку следующему.
Серёжа стоял в центре, комментируя, словно следил за чемпионатом мира:
— Ты что, пьяный? Это препятствие, а не бабка на базаре!
У второй команды первый бежал мощный парень, такой весь широкоплечий, тяжёлый, но удивительно быстрый. Он не прыгал через препятствия, он их пролетал, как таран. Канистры разлетелись от его удара ботинком, покрышка отлетела, покатившись к стене. Он даже не заметил ящики, просто перелетел через них всем корпусом, врезавшись в землю кувырком, но поднялся мгновенно, будто пружина. Команда завыла от восторга.
— Вот это прыжок! Это ж человек-метеор!
Следующий забег вышел ещё хаотичнее. Один из солдат слишком рано прыгнул через покрышку, запнулся, и покатился по земле, от чего вся его команда выла и материлась. Он вскочил, рванул дальше, и, спотыкаясь, всё-таки донёс палку.
— Быстрее! Если бы вас так гнали боевики, вы бы уже третий круг обежали, а не валялись тут как беременные козы!
Потом был парень, который перепрыгнул через препятствия так красиво, будто тренировался месяцами, но на самом финише выронил палку. Стояла секунда полной тишины, а затем его команда разразилась отчаянным воплем, а другая — победным гоготом.
Серёжа схватился за голову и театрально закатил глаза:
— Я ж сказал: уронил, значит неделя позора! Сам виноват.
Солдаты бежали, сталкивались, кто-то падал, кто-то выбирался, кто-то нес палку над головой, чтобы не выронить. Смех и бешеный азарт слились с общей жарой и пылью, двор стал ареной для древнего состязания.
— Левая команда, вы что, из пансионата сбежали? Вас кормят кашей или травой?
Шум становился всё плотнее, плотнее. Солдаты уже не просто бежали: они летели, визжали, ругались, подстёгивали своих, орали на чужих. Пыль стояла столбом, кто-то умудрился в прыжке схватить палку зубами, кто-то промчался, уронил всё подряд, но рявкнул и побежал дальше, будто его подстрелили.
И в центре всего Серёжа, который будто дразнил их хлыстом одного только голоса.
— О! Нихрена себе! — взревел он, когда один солдат перескочил через три покрышки разом. — Видели, да?! Видели?! Вот что бывает, когда у человека есть мышцы!
Пот, пыль, смех, ругань, всё смешалось в такую картину, полную энергии, что даже земля под сапогами казалась горячее. Каждый хотел выиграть, каждый рвался вперёд, в глазах каждого был огонь.
А Серёжа, не скрывая, наслаждался этим. Он был в своей стихии.
Амина, почти прячась за перилами, снова скосила взгляд вниз и спросила:
— Зачем… это всё?
Олег, снова жующий что-то хрустящее, даже не сразу понял, что она обращается к нему.
— Пар, — сказал он, как очевидность. — Мужикам его спускать надо. Или вот так, в беготню и ор. Или в драку. Или… — он лениво мотнул головой в сторону ворот — …где-нибудь на улице кого-то глупого по стенке размажут.
Амина вздрогнула.
— Лучше уж здесь. Под присмотром. Командир их тут гоняет, как коней, и руки заняты, и головы в порядке. Понимаешь?
Она кивнула. Внизу Серёжа завопил:
— Я кому сказал «быстрее»? Мне что вас, сука, подхватить и нести?!
Олег довольно цыкнул.
— Вот, — сказал он. — Пар.
Кто-то из солдат, запыхавшийся, с красной физиономией и блеском азарта в глазах, вскинул руку и крикнул так, что перекрыл общий гомон:
— Командир, а давай ты тоже! Чё ты, стеклянный что ли? Пошли на полосу!
Смех, свист, одобрительный гул пронёсся по строю, подначивали уже всем хором, с тем особым азартом, который появляется только тогда, когда толпа уверена, что сейчас начнётся что-то ещё более хаотичное и смешное.
А Сережа только усмехнулся, почти хищно, как будто ему предложили не игру, а цирк с клоунами.
— Мне, — сказал Серёжа, заводя руки за спину, — за другое платят.
Толпа заржала, кто-то свистнул, кто-то кинул шутку про «ну да, начальству бегать нельзя, а то народ распустится», но все моментально смолкли, когда он едва поднял бровь.
И сразу стало понятно: командир никуда не побежит. Он уже получал удовольствие, наблюдая, как носились остальные.
Серёжа дал им добежать до последнего импровизированного «рубежа», дождался, пока один из бойцов рухнул на траву, другой с грохотом врезался в бочку, третий гордо поднял палку, будто знамя победителей, и только тогда хлопнул в ладони.
— Все! — рявкнул он, перекрывая гул разогретых голосов. — Хватит тараканьих бегов. Разбрелись!
Серёжа прошёлся перед ними, не скрывая удовлетворения.
— Мыться! — приказал он, щёлкнув пальцем, будто переключил их в другой режим. — Всем. Немедленно. Откроете рот, пойдёте второй круг бегать, пока не сдохнете.
Толпа взорвалась коротким радостным гулом, ржанием, пара шуток пролетела над головами.
— И жрать! — добавил он, уже отворачиваясь. — Варя вам наварила. Если кто-то полезет неумытый, я лично вас в кастрюле утоплю.
Несколько солдат радостно загоготали и ринулись к казарме, толкая друг друга плечами, как мальчишки после школьной драки. Серёжа отряхнул ладони, будто стряхивал с них оставшийся командный жар, и, чуть хмыкнув, бросил:
— Быстро. Пока я добрый.
И развернулся к дому, как будто ровно так и должно быть.
***
В столовой стоял привычный шум: ложки стучали, кто-то хлопал по спинам соседей, смеялись, спорили, ругались, передавали хлеб через весь стол, ставили подносы без разбору. Воздух был густой от запаха тушёного мяса, жареного лука и свежего хлеба.
Амина вошла тихо, будто боялась нарушить этот громкий мужской улей. Солдаты уже расселись, шумели, жадно ели после всей эстафеты. За дальним столом кто-то рассказывал байку, там же раздался дружный хохот. Варвара выкатывала новые кастрюли, ругаясь вполголоса, но мужики ели как голодные волки.
Амина подошла к выдаче, оглянулась на поднос… и сразу увидела. Большой металлический лоток с мясом, в нем были розовые, сочные куски, блестящие от жира. Свинина.
Она не сказала ни слова, просто вежливо, тихо улыбнулась поварёнку, протянула поднос, но, когда тот хотел положить порцию мяса, мягко покачала головой и жестом указала только на рис и тушёные овощи. Парень недоумённо пожал плечами, но подчинился, таких странностей здесь хватало, ещё одной больше, одной меньше.
Амина села в самый конец общего стола, стараясь быть невидимой, как всегда. Шум вокруг жил своей жизнью, кто-то уже шутил, что «если бы командир пошёл на Олимпиаду, они бы взяли первое место по бегу с мешками», кто-то спорил, кто кому вчера проиграл в домино.
Она ела медленно, молча. Только гарнир: рис, кусочки моркови, немного зелени. Осторожные, маленькие движения рук. Она привыкла прятать даже собственные привычки, не привлекать внимания.
И всё же один взгляд упал на неё. Короткий, внимательный, режущий, будто лезвие. Серёжа, проходя мимо, на секунду задержал взгляд на её почти пустой тарелке. Его глаза на мгновение сузились.
Он ничего не сказал. Просто пошёл дальше, опускаясь на своё место, кидая короткое «приятного аппетита» ребятам, которые тут же начали его смешить, чтобы снять напряжение.
С соседнего стола донёсся взрыв смеха.
— Да я тебе серьёзно говорю! — задыхался один из солдат, подталкивая локтем товарища. — Он вылитый Бегемот! Только галстука не хватает и того… как его… троллейбуса!
— Трамвая, дурак, — поправил другой. — И правда, морда такая же довольная.
И снова смех.
Амина вздрогнула, словно кто-то щёлкнул пальцами у неё над ухом. Ложка замерла на полпути. Она осторожно подняла глаза, будто боялась, что опять услышит неправильно.
— Бегемот?.. — тихо спросила она, едва слышно.
Несколько солдат повернулись. Один прищурился:
— Ну да. Бегемот. Кот такой, черный. А что?
Амина выдохнула, почти трепетно, будто слово ткнуло в старую тайную память.
— Чёрный… кот? — уточнила она. — Который носит пистолет?
— Э… ну да… — протянул солдат. — А откуда ты про него знаешь?
Амина покраснела и тихо прошептала:
— Мне рассказывали… когда я была маленькой.
Она смущённо отвела взгляд, будто сама удивилась, что сказала лишнее. Но солдаты уже нависли вниманием.
— Он всё время хотел… пить чай. Ходил с чайником, железным. Говорил грубо. И стрелял, когда на рынке обижали женщину. Он… защищал её.
— Какой ещё чайник?.. — пробормотал один.
Другой уставился на неё так, будто увидел говорящую птицу. Амина продолжила, уже чуть увереннее, словно почувствовала, что может говорить:
— А рядом с ним был мужчина. В чёрном. Он… как шайтан. Не злой, но… страшный. Он всё знал. Всё. Даже что люди думают. И они жили в плохом доме с садом.
Кто-то уронил вилку.
— Погодите… — медленно произнёс старший из них. — Шайтан… тени… кот с пистолетом… чайник…
— Там ещё была женщина, — подхватила Амина, уже почти увлечённо, глядя куда-то мимо них, в прошлое. — Она красивая и страстная. Она летала… над городом. Ночью.
В столовой установилась странная, вязкая тишина. Первым очнулся рыжий солдат, тот, что толкал всех локтями:
— Это она сейчас пересказала «Мастера и Маргариту», я правильно понял? Но как будто… — он повёл руками, будто пытаясь ухватить воздух. — Как будто через три перевода и одну войну.
— Да она половину персонажей перепутала, — фыркнул второй. — Бегемот чай не пил никогда! Он водку хлестал.
— И Воланд это не шайтан, — заметил третий. — Хотя… если подумать…
Солдаты начали оживлённо перешёптываться, то споря, то смеясь, то восхищаясь тем, что девчонка, затерянная между руинами и молитвами, помнит советскую классику лучше, чем некоторые из них после школы.
Амина же растерялась.
— Это… книга? — спросила она осторожно. — Я думала сказка. Арабская.
— Это роман. Великий, между прочим. Но твой пересказ… — солдат почесал висок. — Звучит так, будто Булгаков писал специально для детей из Алеппо.
— А Понтий Пилат? — спросил кто-то с другого конца стола, навалившись локтями.
— Кто? — Амина моргнула, совершенно искренне.
— Ну… прокуратор. Римлянин. Один из главных персонажей.
— Это… человек? — осторожно уточнила она.
Рядом прыснули смешком.
— Человек, да, — подтвердил солдат, едва удерживаясь от того, чтобы не начать объяснять руками. — Он беседовал с Иешуа. Это же половина книги.
Амина нахмурилась:
— Нет… такого не было. Был шайтан… был кот, был чайник… и женщина. Но Пилата не было.
— Ну а Мастер? — не отставали солдаты, будто им срочно нужно было свести два мира — её и свой. — Писатель, который написал книгу. Ты его помнишь?
Амина снова удивилась:
— Какой… мастер?
— Господи, — выдохнул кто-то.
Повисла короткая тишина: ребята смотрели так, будто пытались сопоставить её мозаику с их Булгаковым и ничего не сходилось.
— Подожди, — медленно протянул один. — Ты правда думала, что это просто сказка?
— Да, — спокойно кивнула Амина. — Старая. Арабская. Так мне её рассказали, когда я была маленькой.
Солдаты переглядывались, теперь уже без усмешек.
За столом кто-то хохотнул:
— Ну и сказки тебе, Аминка, рассказывали. Лучше бы уж про Колобка вспомнила, там-то всё ясно: укатился, лиса сожрала.
Амина подняла глаза, нахмурилась.
— Колобок… это круглый хлеб? Который убежал от бабушки и дедушки?
На несколько секунд столовая притихла.
— Вот это да, — пробормотал один из бойцов. — Она знает наши сказки… но понятия не имеет, что они наши.
Она будто сразу съёжилась, опустила взгляд в тарелку, ложка вдруг стала слишком тяжёлой.
— Это давно было, — сказала она тихо. — Я уже почти ничего не помню.
После этих слов никто давить не стал, никто не стал шутить дальше. Один кашлянул, другой специально повел разговор в сторону: про генератор, про душ, про то, как кто-то пролил суп на ботинки.
Серёжа резко перестал есть. Солдаты вокруг продолжали болтать, смеяться, дурачиться, а она вдруг сжалась, будто кто-то вытащил из неё внутренности. Плечи едва заметно опали, взгляд стал пустым, и рука с хлебом застыла над тарелкой.
Он знал этот жест слишком хорошо. Так выглядят люди, которых выдернуло из настоящего в очень старый, очень тёмный коридор памяти.
Пока она говорила, он слушал не солдат, а паузу в её голосе, неловкое молчание, ту странную смесь узнавания и растерянности, с которой она произнесла имя Бегемота. Девчонка из деревни, воспитанная в строгой мусульманской среде, едва умевшая читать, вдруг узнала персонажа из русской литературы, и не просто узнала, а пересказала так, будто слышала это в раннем детстве, как сказку, которую рассказывают шёпотом при свете лампы.
Но эта «сказка» была изломана. Вывернута. Как будто кто-то нарочно отрезал всё, что нельзя. Водку заменил на чай. Воланда на «шайтана». Убрал распятие, Пилата, Мастера, весь религиозный фундамент романа. Оставил лишь цирк, абсурд, кота с оружием, без всего “грязного” по меркам её мира. Как будто русский текст пропустили через сито шариата и войны, оставили безопасный минимум и подали ребёнку как невинную историю.
И главное, она это помнила, как что-то очень знакомое и родное.
В какой семье, в каком укрытии, в какой дыре, разрываемой боевиками, кто-то рассказывает девочке исковерканную русскую классику? Кто вообще мог до неё дотянуться настолько близко, чтобы сесть рядом и читать?
Он смотрел на неё так, словно пытался разглядеть через кожу то прошлое, о котором она никогда не говорила, и понимал: это не случайность. На неё кто-то повлиял, кто-то, кто знал Россию, кто знал, что скрывать, кто решил, что ребёнку нужна сказка настолько сильно.
Её кто-то учил. Кто-то близкий и терпеливый, кому она доверяла, под чей шепот засыпала.
С кем ты росла? Кто рассказывал тебе чужие книги так, что они стали твоими?
***
Олег стоял под навесом и курил, будто спокойно, как будто вообще не было ужина, шума, Амининого странного рассказа. Серёжа вышел за ним тихо, почти в задумчивой рассеянности. Он остановился в тени, глядя куда-то поверх ворот, туда, где пыльная дорога растворялась в сумерках.
Олег ждал. Он всегда чувствовал, когда командир «думает вслух», даже если тот ещё молчит.
— Слышал? — наконец проговорил Серёжа, не глядя на друга.
Олег кивнул, стряхивая пепел:
— Слышал. Трудно не услышать.
Серёжа чуть усмехнулся уголком губ.
— Там, за столом, я поймал странное ощущение. Как будто слышу не её, а того, кто когда-то говорил с ней. Кого она… любила. Слушала. Русский, все же, у неё слишком живой. Ошибки, да, но живой.
Он выдохнул через нос, медленно, будто стараясь отделить мысли.
— И мне это не нравится. Потому что ее история шита белыми нитками.
Олег прислонился к перилам.
— Ты думаешь, ей кто-то из своих читал роман?
— Думаю, да. — Серёжа сдвинул брови, задумчиво. — Кто-то рассказывал ей сказку, но рассказывал так, будто боялся пересечь черту. Фильтровал.
Он отступил на шаг, облокотился о стену.
— И вот теперь у меня в доме девчонка, которая знает сказку Булгакова в версии… ну, почти халяль. И говорит так, будто русскому её учил кто-то, кому она верила больше, чем Аллаху.
Олег тихо рассмеялся:
— Сказка у тебя завелась, Серый.
Разумовский кивнул затем затушил сигарету, бросив взгляд в сторону дома, где в окнах уже горел тёплый свет.
— Ладно, — произнёс он мягче. — Пойду. Ещё чуть-чуть и начну верить, что кот с чайником был у Михаила Афанасича.
***
Варя мыла кастрюли в раковине и ругалась тихим шепотом, когда Серёжа вошёл.
— Варя, надо поговорить.
— Ну что опять? Даже не пытайся сказать мне что едет проверка.
— Хуже, — сказал он. — Амина.
Варя моментально замолчала, руки зависли над раковиной.
— Что с девочкой? Она снова бледная была? У неё давление? Она плохо себя чувствует? Она…
— Варя, — перебил он спокойно, — она сегодня не ела мясо.
Варя выпрямилась.
— Как не ела? — голос сразу взвился. — Она чем думает вообще! Она же худенькая, ей силы нужны! Господи, да она же бледная как простыня, ты видел?
— Она не ест свинину, — уточнил он.
На секунду на кухне воцарилась пауза и Варю прорвало.
— Да чтоб меня… Вот дура я, вот идиотка! Да кто ж знал, что ей нельзя?! А она, выходит, сидела одна, кушала этот сухой рис, бедное дитя… — она всплеснула руками, — да у неё там даже масла почти не было, мрак какой… Серёжа! Ну ты ж видел! Почему не сказал сразу?!
— Сейчас говорю, — спокойно ответил он.
— Сейчас! — передразнила она. — А раньше что, язык проглотил? Ты ж у меня тут самый умный, самый видный, а девочка, она ж не скажет, она ж будет молча терпеть, как терпит всё, что вы на неё взвалили!
Серёжа выдохнул.
— Варя, не кипятись. Просто приготовь ей курицу. И дальше тоже готовь.
Варя всплеснула руками ещё сильнее.
— Да я уже ставлю! У меня курица всегда есть, на бульон, на ужин, для нормальных людей! Да чтоб меня…
Серёжа слушал, как Варя на вдохе причитала, а на выдохе ругаласт, и у него невольно дрогнул уголок рта. Он приподнял руки, будто сдавался.
— Всё, понял. Виноват командир, — сказал он и даже не старался скрыть улыбку.
— Да иди ты, — буркнула она, но взгляд смягчился, — бедная девчонка голодная до ночи сидит! Командир нашёлся!
Он развернулся к выходу, уже шагая к двери. В этот момент Варя, не оборачиваясь, крикнула ему вслед:
— Серёжа! Ты ей скажи, чтоб приходила ко мне. Хоть иногда. Я ей суп сделаю. Она ж… худющая совсем. И стесняется. Скажешь?
— Скажу.
Когда дверь закрылась, Варя шумно выдохнула, решительно завязала фартук и забегала по кухне, как сполошенная квочка. Она достала курицу, нарезала мелкими кусочками, добавила масло, чеснок, чуть соли, поставила на плиту и, не выдержав, пробормотала:
— Засранцы все, и командир, и эти его солдаты. Девчонку жалко. Не хватало, чтобы ребенок спать голодный лёг…
***
Амина лежала на кровати, её тело наконец позволило себе расслабиться. Желудок был пустым, но это ощущение её нисколько не тревожило. За последние недели её откормили так щедро, так регулярно, что голод перестал быть врагом, ведь теперьона знала: если проголодается по-настоящему, еда всегда найдётся.
Где-то далеко, на кухне, звякнула кастрюля, но Амина даже не повернула головы. Сейчас пища была последним, о чём она думала. В доме, где никто больше не заставлял её считать крошки, она впервые позволяла себе роскошь — быть спокойной и не бояться остаться голодной.
Амина уже почти проваливалась в дрему. Веки тяжелели, мысли плыли. Она не ожидала ничего и никого; мир сузился до ровного дыхания и лёгкой усталости.
И вдруг дверь открылась.
— Господи помилуй… девочка голодная лежит тут! — ворвалось вместе с Варей.
Амина села, растерянная, ещё не успев полностью вернуться в реальность. Повариха уже широкой, сердитой походкой прошла к столу и шлёпнула на него тарелку с горячей курицей, от которой пошёл такой запах, что у Амины сразу тихо заурчало в животе.
— Ты чего не ела, а? — причитала Варя, словно от расположения тарелки зависела мировая стабильность. — Свинью тебе нельзя, так бы и сказала! Крикнула бы! А ты молчишь, бедная моя.
Амина открыла рот, чтобы объяснить, что совсем не голодная, что всё хорошо, но она не дала ни секунды.
— Вот! — она указала на курицу строго, как на важнейший государственный документ. — Поешь хорошенько. До последнего кусочка. И чтоб я слышала, как ты тут чавкаешь!
И, не дав Амине ни вставить слово, ни даже толком поблагодарить, Варя развернулась и вылетела за дверь так же стремительно, как вошла, оставив после себя ощущение, будто по комнате пронёсся ураган заботы.
Амина осталась сидеть одна. Она была ошарашена, чуть смущена и невольно улыбалась.
Она откусила маленький кусочек, попробовала. Горячее, мягкое, сочное мясо, настолько вкусное, что ей на секунду стало неловко: будто она получает что-то, чего не заслужила. Половина мяса исчезла прежде, чем Амина осознала, насколько голодной всё-таки была. Но голод отступил деликатно, без жадности.
Она откинулась чуть назад, сложив руки на коленях. Тихое удовлетворение разливалось в груди, ей давно не было так вкусно.
Амина поднялась, осторожно взяла пустую тарелку двумя руками и вышла в коридор. Дом уже затихал: шаги стихли, голоса растворились, воздух наполнился ночной прохладой. На кухне ещё горел свет.
Она заглянула внутрь робко.
Варя стояла тут, взъерошенная, с засученными рукавами, вытирая стол тряпкой. При виде Амины она обернулась, взгляд был строгий, но в глубине тёплый, почти материнский.
— Ты чего тут? — буркнула она. — Спать пора.
Амина протянула ей тарелку.
— Я… хотела помыть. Спасибо вам. Было вкусно.
Варя всплеснула руками, будто Амина принесла ей вместо тарелки гранату.
— Ох, ну нельзя же так! — запричитала она. — Девочка, ты больная была, еле ходишь, руки как спички, а посуду сама несёшь. Да поставь в мойку, поставь!
Амина опустила взгляд.
— Я просто… не хотела оставлять за собой грязь.
— Грязь! — фыркнула Варвара, забирая тарелку почти выхватывающим движением. — Грязь — это когда мужики приходят, сапоги не оббивают и всю кухню мне глиной засрали.
Амина чуть улыбнулась краем губ.
— Ну что улыбаешься? — пробурчала она мягче. — Господи, на кого ты похожа, а? Худышка, глаза в пол, всё «можно ли», «простите». Тебе кушать надо нормально.
Амина смутилась.
— Я ела. Правда. Это было очень вкусно.
— Тут всё вкусно будет, пока я жива, — буркнула Варя, поджимая губы. Но по тону было ясно, что комплимент она приняла. — А что свинину не ешь, так бы сразу и сказала! Я б тебе что-нибудь другое сделала, а то сидишь, ковыряешься, как будто тебя кто обидел.
Амина вздохнула тихо:
— Я… не хотела неприятностей. Ваша еда… очень хорошая.
— Раз уж ты тут… давай честно. Я эти ваши борщи-котлеты уже десятый год строчу. Мужики их жрут не глядя, понятно. Но мне… — она понизила голос и сделала разнесчастное лицо, будто признавалась в чём-то постыдном, — мне уже тошно. Душа просит чего-то… ну… интересного.
Амина удивлённо моргнула. Варя вдохнула глубже, будто бы изо всех сил решалась:
— Ты же… умеешь готовить что-то своё, да? Ваше. Восточное. С травками, специями, вот этим всем ароматным… — она покрутила рукой в воздухе. — Ну хоть что-то! И ты… ну… — Варя слегка переборщила со страданием в голосе, — ты могла бы как-нибудь… научить меня?
Амина широко открыла глаза, такого не ожидала совсем. Она мгновение стояла, будто не верила, что кто-то просит у неё, а не требует.
— Я?.. — спросила она тихо. — Учить вас?
— А кого ж ещё! — всплеснула Варя. — Я ж не просто так. Мне интересно. Может, и мальчишкам понравится что-то новое. И тебе, может, приятнее будет есть то, что родное. А то от моей гречки на кого угодно тоска насядет.
— Я… могу, — сказала она. — Могу показать. Только… у нас всё просто. И сильно пахнет.
— А пусть пахнет! — отмахнулась Варя. — Ну вот и отлично. Завтра начнём. А сейчас марш спать. Ты и так еле стоишь.
Амина кивнула и наконец вышла.
***
Серёжа лежал, не двигаясь, будто тело наконец нашло удобное положение, а голова всё ещё продолжала свой собственный марш. Он не спал, просто позволял себе не вставать, не говорить, не командовать. Но мысли не отпускали.
Слишком многое в Амине не укладывалось в привычные категории. Она точно не предатель, это он уже понял. В её реакции на оружие не было ни следа намеренности, наоборот, было то самое неподдельное, стыдное, почти детское «страшно даже подумать». В её попытке убрать нож была не угроза, а желание развернуть карту удобнее. Она могла уйти, когда ворота были распахнуты, но даже не шелохнулась. Всё это не игра и не легенда. Тут он был уверен.
Но история… становилась всё страннее, чем глубже он копался в деталях.
Он перевернулся на бок, закинул руку под голову и медленно выдохнул.
Она точно не враг. Но то, что она скрывала, может, неосознанно, начинало казаться куда интереснее любой разведки. Каждый её жест, слово, даже молчание, всё это выстраивалось в какой-то узор, который он пока только разглядывал издалека, как орнамент на ковре, который не сразу складывается в рисунок.
Он закрыл глаза, но мысли продолжали двигаться под кожей, как песок, который невозможно стряхнуть.
Не предательница. Но кто ты?
Конец эпизода
