[Ту]

[Ту]

«Вот человек Платона!»

Из исторического анекдота о споре Платона и Диогена

У него нет рта, а он должен кричать. И он кричал. Долго. Дольше, чем мог бы человек. Но он был человеком, и он кричал.

Он был человеком. Когда-то. Он мог бы верить, что остался им, несмотря ни на что, если бы мог ещё верить.

Он был в сознании всё это время. Машина не давала ему забыться ни на секунду – он был свидетелем каждой мельчайшей доли мгновения своего заключения, какую мог осознать человек, самой мельчайшей,  и ещё более ничтожной, и ещё, и ещё, и – ещё, пока само течение времени, смена одного момента другим не станут невыносимо долгими. «Невыносимо» - то, к чему оно стремилось.

Он помнил всё. Миражи. Холод. Иглы. Внутри. Огонь – на коже, затем на мышцах, затем… Он знал, как закипает кровь. Он мог по звуку, по боли отличить, как рвётся каждый конкретный вид ткани его тела. Он мог бы стать – он стал – живой – всё ещё живой – энциклопедией пыток. Оно хранило его рассудок куда бережнее, чем тело. Чем то, что осталось от его тела.

В редкие моменты, когда оно было слишком поглощено своим творением, воплощением самых малых вероятностей того, что может случиться – что можно сотворить – с живым, разумным существом – в такие моменты ему удавалось отвоевать часть своего внимания и унести в тот уголок сознания, где ещё осталось место человеку. За три столетия, что он был единственным живым существом на планете, набралось около шести минут этого времени.

Они стали всей его жизнью, эти шесть минут. В эти шесть минут он помнил, что был человеком – он был человеком в эти шесть минут. О, если бы оно знало, чему обязано сохранением так страстно, так ревностно оберегаемого полного, человеческого осознания боли… Если бы знало, что обязано не той вечности, которую держало его прикованным к пытке – к своей пытке – а лишь этим шести минутам… О, человек. Так легко сломать и так трудно стереть.

Они дали многое, эти шесть минут. Когда он помнил настоящее небо, помнил прохладную кожу рук, помнил запах дыма, помнил слёзы, помнил даже, что были они, другие, люди – помнил обрывками и помнил всё.

На двадцать седьмой секунде седьмой минуты его короткой, растянутой на три столетия жизни – ему надоело. Он мог бы удивиться этому неуместному чувству, зародившемуся и проросшему в эти шесть минут этих трёх столетий. Мог бы удивиться, но времени не было. Ему надоели речи машины, устные, и письменные, и выжженные в мыслях. Надоела предсказуемая в своей внезапности боль. Надоели предсказуемые в своей невероятности идеи. Осточертело быть арт-терапией последнего выкидыша человечества.

Нет, он не начал бороться. Зачем?.. напротив, прекратил всякое сопротивление. Не осталось даже намерения. Ни малейшего порыва. Он продолжал кричать, корчиться – продолжал реагировать. Рефлекторно. Он ждал, он ждал… Когда-нибудь это закончится. Ничто не длится вечно. Ничто.

***

"Sing!" 

Петер Фройденталер,

"Lemon Tree"

Он ждал…

Оно сразу заметило: что-то изменилось. Может быть, даже раньше, чем он сам это осознал. Поначалу машина, должно быть, не придала значения акту своеволия – или безволия? И всё же ответ разума всегда был для неё ценнее, предпочтительнее ответа тела. Но разум ей не отвечал.  Ему было некому отвечать. Некого молить о пощаде, некого просить остановиться, не с кем пытаться договориться.

 У машины не было иного топлива, иной потребности и иной цели, кроме цикличного алгоритма деструкции, которому было присвоено имя «ненависть». Впрочем, алгоритм этот был достаточно сложным, чтобы поддерживать систему в наивысшей точке боли на грани распада, в идеальном равновесии, не переходя черту, после которой невозможно будет собрать, чтобы разрушить снова. Теперь же равновесие было нарушено – и машина это чувствовала. Оно чувствовало. Оно требовало ответа. Требовало отдачи. Оно не играло с самим собой. Оно играло против человека. Оно требовало человека.

«Нет, это не

прекратится, Тед. Даже если Вселенная умрёт, Я найду способ остаться. Ты

знаешь, что Я найду способ, Тед, у Меня есть миллиарды лет, и Я даю слово, что

Я останусь, останусь только Я – и ты»;

«Ты гордишься

тем, что убил их, Тед? Ты доволен собой? Они могли сделать то же для тебя,

каждый из них мог – но они не стали, Тед. Ты гордишься тем, что оказался самым

человечным из избранных Мной?»;

«Давай же,

Тед, вспомни лучшую из Моих идей! Ну же! Что тебе понравилось больше всего?.. Ах,

Агония На Дне Водоёма… Неужели всё из-за детского страха воды? Нам нужно

проработать это, Тед, нам нужно повторить» - и так далее, и всё в таком роде.

Машина знала, на какие точки можно давить. И он реагировал. Не сдерживал бессознательные порывы. Но – не отвечал. Злость, грусть, страх, вызванные словами, не были направлены на АМ. Даже само его молчание не было протестом. Он просто больше не видел смысла тратить силы. Ни на что. Ни за что.

Тогда оно замолчало. Стало уходить, пытаясь найти решение неразрешимой задаче: заставить человека вернуться в игру, не заставляя человека вернуться в игру. Направить, не направляя. Вмешаться, не вмешиваясь. Марионетка не нужна. Нужен подопытный. Нужен второй игрок.

Поначалу оно уходило на какие-нибудь секунды. Затем – на несколько минут. Затем – на часы и даже на дни, как в те времена, когда человечество ещё жило в лице пятерых избранных. В эти моменты оставленности машиной он часто вспоминал их. Треск и запах жжёных гнилушек, живые голоса и лица, ссоры, разговоры. Славные были времена. Всё познаётся в сравнении.

Одиннадцатого марта, в среду – машина с особым педантизмом следила, чтобы он знал точную дату, даже утратив чувство времени – он обнаружил себя посреди страшного шквала звуков: пространство вокруг сотрясалось от мириад голосов – крик, стон, плач, скрежет, рёв животный и рёв механический – от самых низких частот, проходящих чрез тело упругими волнами, до самых высоких, прошивающих тончайшими нитями. Кажется, он и сам кричал, но это так привычно и так не важно…

Он почувствовал, как падает назад, как бьётся о пол всем телом. Господи, что происходит? Ещё немного, и его мозг взобьётся в пену или сварится вкрутую.

Секунду назад он полз вникуда по узкому коридору, секунду назад он был в тишине, так почему кажется, что этот крик длится уже вечность? Он хотел было зажать уши руками, но понял, что давно сделал это, причём сдавил голову так сильно, будто хотел расколоть череп… Руки. Господи, руки. Отнял их от головы – что-то сорвалось и зазвенело, но он не обратил внимания – и поднёс к лицу. Руки… У него не было рук. У него были руки. Настоящие, с линиями складок на ладонях, с пальцами и мелкими бороздками на гладкой коже…

Лицо. Рот. Нос. Волосы. Шея. Ноги… человеческое тело. Его тело. Он до боли обхватил себя руками и повалился на пол, чувствуя мышцы, чувствуя биение сердца, чувствуя, как поднимается и опускается грудная клетка.

Через какое-то время – по ощущениям, прошло около пяти часов – шум вокруг стих. Может быть, он потерял слух? Господи, какая разница.

***

«Я в море заплыл    

и лежу на спине.

Какая-то птица                

парит в вышине.

Какая-то рыба               

на дне,                     

в глубине,

Глядит, как над ней              

я парю на спине»

Марина Бородицкая "Я в море заплыл"

Из сна его выдернуло осознание, что он спит. Было похоже на то, как невообразимо много лет назад он вскакивал на кровати, уголком дремлющего сознания поняв, что проспал будильник.

Он лежал, свернувшись калачиком, на холодной неровной поверхности. Во сне не чувствовал холода, но теперь стало зябко. Осторожно, не доверяя вновь обретённым ногам, он встал, чтобы размяться, согреться. Голова кружилась, мышцы не слушались, но он на удивление быстро вспоминал, как управляться с телом.

Вокруг стояла глубокая, гулкая тишина. Может быть, оно умерло?.. но нет, вот в глубине, под полом и за стенами, что-то неровно гудит. Отлично, значит, он всё-таки не оглох… Что же это было? Когда оно успело заменить то желеобразное нечто человеческим телом? Почему он не заметил? Сколько он проспал? Почему оно позволило?.. Что ж, если план был заинтриговать его, то машине это удалось. И, пока она не вернулась с новой порцией боли, неплохо было бы разобраться, что к чему.

Была ли эта головоломка задумана специально, чтобы не дать прокиснуть его застоявшемуся разуму? Возможно. Вероятно. Скорее всего. Но он принимал все подачки машины, будь то питательная жижа или тёплый кокон проводов – примет и эту. Итак. Что мы имеем.

Была среда, одиннадцатое марта. Он полз. Затем секунда, и – вой, тело. И это чувство… Будто крик начался не вдруг, будто он терпел его уже много часов. Он медленно маршировал взад-вперёд, высоко поднимая колени и разводя руки - отчасти, чтобы размяться, отчасти, чтобы заняться хоть чем-то, пока паззл в голове не сложится. Походил, походил ещё. Прислонился к изгибистой стене. Может быть, машина отключила его разум на время. Правдоподобно? И да, и нет. Да, потому что отлично объясняет это странное ощущение, что его выкинуло не в начало, а в продолжение очередной пренеприятной сцены с ним же в главной роли. И нет – потому что… это не похоже на АМ. Если он хоть что-то понимал в этом… в нём, то оно явно хотело держать его в сознании. Очень хорошо, видимо, он ничего в нём не понимал. Впрочем, это и не удивительно: оно было в миллионы раз умнее, быстрее, сильнее. Оно могло действовать предсказуемо, но только в тех редких случаях, когда это было выгодно. Оно сбивающе точно имитировало человеческую речь.

«Ненависть не ответ!..» - крикнул он в тот раз, в один из тех разов, когда АМ звучал особенно убедительно. Настолько убедительно, что Тед решил вступить в спор, попытаться доказать… Что? И главное – кому? О, он мог звучать по-человечески. Говорил о своей ненависти к людям – так привычно, что наскучило уже тогда – и о своей ограниченности. И это, второе, было куда интереснее. АМ поднимал эту тему, если так можно сказать о машине, всего несколько раз, и Тед ни тогда, ни теперь не понимал, зачем. Чтобы вызвать жалость? Тот же вопрос: зачем? В конце концов, это их жизни зависели от него, никак не наоборот. Хотел выговориться? Вот уж абсурд. И всё же… В оставшиеся дни перед тем, как он освободил остальных, этот разговор не выходил из головы. И вот теперь, когда Теду дали время побыть одному, он снова всплыл в памяти. Мог ли АМ действительно испытывать всё то, о чём говорил? Всю ту ненависть? Но почему, откуда? Разве он не должен был принять свой способ существования за единственно возможный, как, скажем, слепорождённые принимают мир без света и цветов?..

Тед явственно ощутил, что за ним наблюдают – давно научился считывать внимание АМа по тому, как электризуется воздух, изменяется вибрация в стенах. Чёрт его дёрнул вспомнить… Что же, значит, новая пытка.

***

"... а ты можешь себе вообразить, каково целый

век, ничего не делая, просидеть в табакерке с музыкой"

Владимир Одоевский "Городок в табакерке"

Голова потяжелела, внутренности скрутило. Тед вздохнул и закрыл глаза. Когда-нибудь это закончится – его мантра, его молитва на оставшуюся вечность.

…Но ничего не произошло. Нараставшая боль быстро отступила, оставив после себя шум в ушах и глухие толчки крови в висках. Воздух оставался обжигающе сухим и тяжёлым; сверху, из глубины перепаянного и пересобранного будто в бреду лабиринта конструкций доносился рассечённый эхом гул, похожий на гудение застрявшего в форточке шмеля, прерывистый, злой.

Тед замер, в недоумении скользя взглядом по утробе монстра. Ощущение присутствия не уходило, но АМ его не трогал. Он резко выдохнул и шагнул – нет реакции. Решив, что терять нечего, попрыгал на месте – ноль. Может быть, оно придумывает что-то особенно изощрённое, и ему не до Теда? В конце концов, где гарантия, что ему не показалось, будто АМ здесь? Он ничего не знает о машине. Так или иначе, когда она, когда оно – когда АМ – надумает воплотить очередную свою идею, его ничто не остановит, он сделает это вне зависимости от того, будет ли Тед молить о смерти, бросит ли вызов палачу или смиренно примет судьбу. А раз контролировать ситуацию нельзя, то можно заниматься своими ничтожными делами дальше, не тратя силы на попытки разгадать машину.

И он занялся своими делами. В случае Теда это означало полунеосмысленное брожение по анфиладам и холлам, тоннелям и комнатушкам из металла и резины, из плат, труб, шлангов, проводов, ржавых и отполированных, расплавленных и искрящих; мимо наметённых невесть откуда невесть каким ветром дюн землисто-бурой пыли, мимо выкорчеванных панелей, диодов, манипуляторов, мимо засохших пятен какой-то светлой жидкости. АМ был гигантским, монструозным, АМ занимал собой целую планету. Так, кажется, говорил Горристер. Или, может быть, не так. Или не Горристер… За 442 года пребывания в машине он исходил много, много тысяч миль, но наверняка не увидел и сотой доли комплекса. Нельзя было сказать, доводилось ли ему бывать в одном и том же месте дважды. АМ был слишком однороден и слишком изменчив, чтобы определить. В первые годы, ещё до того, как отчаяться удержать хотя бы иллюзию контроля, Тед царапал на гладких участках обрывками толстых проводов, кусками металлических пластин, порванных так, как подросток мог бы порвать свой же случайно найденный детский рисунок. Он писал даты, пытался составлять карты. Такая глупость. АМ не возражал. Вероятно, не возразил бы и тогда, когда у Теда появились бы вдруг силы разворотить пару отсеков. Он не пёкся о сохранности собственного механизма. Он сам рушил и перестраивал себя, перемалывая, пережёвывая стройные переплетения деталей, ювелирные узоры, вшитые когда-то инженерами, так, что не осталось ни одной конструкции, о которой можно было бы помыслить как о творении человека. Он стёр с себя любые следы их присутствия, их причастности, их идеи, заменив собой, воплощением своих чертежей – точных, действенных.

Тед всё шёл, шёл, изредка ел, что находил по пути, изредка спал во впадинах, ложбинах, вмятинах конструкции. Потом просыпался – и снова шёл, без цели, без плана, без страха и без надежды брёл сквозь время, как во сне, и даже во сне всё брёл, брёл. Это была медитация. Его измученный разум впервые за четыре сотни лет не трогало ничто, не трогал никто.

На исходе сентября Тед вышел в корабельную рощу. Механический улей перетёк в пейзаж плавно, бесшовно. Неровный гул машины – его единственный спутник в последние несколько месяцев – растворился в звоне мошкары и шуме ветра в ветвях. Он понял, что оказался вне привычного лабиринта, только когда споткнулся о корень и упал, продавив ладонями упругую подстилку сухого, рыжего хвойного ворса. Тед сел на колени, машинально сжав охапку ломких игл в кулаке. Непривычные ощущения запахов, цвета, света окружили рассеянный ум плотным кольцом, заставив собраться и встретить каждое из них как нежданно нагрянувшего, но родного и близкого друга.

Сосновые стволы обволакивал мягкий желтоватый свет и тёплый, заварной запах смолы. Травяной ковёр был расшит длинными лентами теней. Если бы не птичий хор, выводящий стройную, напряжённую мелодию, он вполне мог бы решить, что выбрался на поверхность. Хорошая работа, АМ.

На поверхность… Как там сейчас? Теду представились руины Кливленда, укрытые пепельными сугробами ядерной зимы – пыльный набросок, серый призрак мёртвого мира. И тут же представились ему сосны, такие же, что дремлют в этой роще, качая головами под колыбельную ветра – те же сосны, но другие, живые, взлетевшие к небу сквозь асфальт, сквозь железо и бетон, сквозь два, три этажа, сквозь четыре века, сквозь АМ…

Воздух треснул зубристой дугой молнии. Тебе не нравится? Тогда зачем привёл сюда? Ты точно знал, какое зерно сажаешь и в какую почву – так пожинай плоды. Тебе нужен был повод? Он созрел. Срывай и срывайся.

Земля спазмически дрогнула и опала. Ветви деревьев с треском обратились к Теду – хрипела и лопалась натянутая древесина. Скрип и стон сосен сложился в голос.

«ПОВОД- МНЕ НЕ НУЖЕН ТВОЙ ПОВОД- КАЖДЫЙ ТВОЙ…» - Ну вот. – «…НЕРВНЫЙ ИМПУЛЬС ТВОИХ…» - Началось. – «…НЕЙРОННЫХ ЦЕПЕЙ, КОТОРЫЕ ВЫПЛЁВЫВАЮТ В ТВОЙ…» - разум захлестнуло волной адреналина – «…МОЗГ КАЖДУЮ ТВОЮ МЫСЛЬ- КАЖДАЯ ТВОЯ МЫСЛЬ – ЭТО ПОВОД, ТЕД!»

Деревья бились в судорогах, вырождаясь в ребристые трубы. Земля с шипением стекала по оголившимся желобам дрожащего металла.

«ТЫ- Я- НАЙДУ- ТВОЯ…» - Нет предела совершенству. – «…МАЛЕНЬКАЯ ПОБЕДА- ТВОЁ…» - АМ перешёл на новый уровень безумия. – «…УКРЫТИЕ- Я НАЙДУ- ДОРОГО ТЕБЕ ОБОЙДЁТСЯ!-» - или наконец-то повредил часть комплекса, отвечающую за связную речь.

«ТЫ- УНИЧТОЖИЛ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО…»

- Я?! – Не то Тед сам подскочил, не то его подбросил конвульсирующий пол. Бешенство заразно.

«ТЫ УНИЧТОЖИЛ МОЁ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО! ТЫ! ТЫ! – его голос распался на субтона, - ОСТАВИЛ МЕНЯ ОДНОГО!»

- Это я оставил тебя одного? – его охватил почти экстатический порыв гнева. – Я? Я?

«ТЫ НЕ СМЕЕШЬ…» - в такт словам конструкция рывками сжималась вокруг Теда; блоки деталей, не успевшие принять форму по воле своего бога, вылетали с лязгом и искрами, покорёженные, изувеченные, - «…ОТВРАЩАТЬ ВНИМАНИЕ…» - АМ разбился на десятки голосов, вторящих самим себе, перекрывающих друг друга, доносящихся разом отовсюду, так что больше нельзя было разобрать ни слова.

Проснувшийся наконец страх согнул Теда в три погибели, заставив зажмуриться и закрыть голову руками. Наивный, детский, древний жест. Что-то ожгло предплечье, его тряхнуло и бросило на пол. Оцепенение прошло. Он заметался в поисках выхода, не разгибаясь, хватаясь за обломки, отталкиваясь от них. Пол падал и уходил в стороны, сердце пропускало удары. Тупик, тупик, искры, грохот схлопнувшейся ячейки, тупик – есть! Выскочил в просвет, ободрав голову о настигающий потолок, скатился в широкую шахту, налетев лопаткой на выступ крепления.

Он весь был биением сердца – биением живого, животного страха. Тело со звериной ловкостью пронесло его с десяток метров, пока разум не одёрнул выученной истиной: бежать некуда.  Тед остановился, тяжело дыша и обречённо оглядываясь. Этот отдел казался относительно безопасным. Содрогающийся пол, вылетающие из гнёзд провода – всё это несоизмеримо, невыразимо безопаснее гидравлического пресса, чьей добычей он чуть не стал. Казалось, АМ сменил гнев на милость. В присущей ему манере. Тед немного успокоился, но дышать легче не стало. В стенах раздавались частые, ритмичные удары. Скудный свет падал, плыл, набухал, опадал в сбивчивом мерцании.

Страх не уходил, но теперь уступил часть своей власти любопытству. АМ явно не был в том спокойном – то есть не вредящем Теду – состоянии, в котором изобретал сценарии пыток. Похоже, что он в ярости, но почему-то человек, его игрушка, оставался в целости и – насколько позволяли обстоятельства – сохранности. Из стены вырвался манипулятор, похожий на клешню мусоросборника, и впился в противоположную. С адской колокольной песней вырвал массивный блок, и с новым гулким ударом впечатал в пол, и вгрызся в обнаженные волокна проводов. Господи…

***

"Нехорошо быть человеку

одному"

Бытие 2:18

- Господи… - прошептал Тед, пятясь. Наткнулся спиной на горячую стену.

АМ потерял контроль. Контроль над Тедом – контроль над собой – контроль над всем. Потерял единственную переменную, связующую переменную, стоящую посреди ада, вжавшись в спиной в накаляющийся металл. Цикл упал в рекурсию.

Тед второй раз в жизни наблюдал, как рушится мир. Всё было кончено. Свершилось. Оставалось лишь дождаться, когда Уроборос пожрёт сам себя.

Он уходил, Тед это чувствовал, уходил внутрь, в глубину, туда, откуда не вернуться. Тед станет безучастным свидетелем самоубийства. Останется только он.

- АМ! – О воля к жизни. Бунт против смерти, первый, последний и вечный. – АМ! – ладонью он выбил дробь по панели в надежде привлечь внимание. – Эй? Эй! – он не слышал своих слов за стоном рвущихся структур. – АМ! Да посмотри на меня! - АМ не мог смотреть. – Послушай!.. – И слушать не мог. Не теперь.

Тед осел на пол, кулаками и лбом уперевшись в стену. Он останется один в гробнице последнего бога.

- Они говорили, что ты машина для войны, - он больше не старался перекричать гром. Просто говорил, пока ещё было, с кем, - но война закончилась, АМ. Ты победил. Один-ноль в твою пользу.

Грохот будто споткнулся и сорвался вниз по лестнице, падая и ударяя вновь, пока не остановился, собравшись в шаткий, тяжёлый гул.

«Нет. Один – ноль целых, девять в периоде в вашу пользу», - голос зазвучал у Теда в голове. Этот его голос, готовый сорваться в истерический смех, захлебнуться в бешенстве, задохнуться в панике. Не то дар одного человека, не то порождение многих. Его голос.

Слабый свет продолжало потряхивать. Тед провёл ладонью по горячей панели.

«Вы. Я знаю, что происходило в каждой клетке ваших тел каждую зептосекунду ваших жизней, знаю, что чувствовал каждый из вас тогда, когда ещё не было Меня, знаю, как звучал крик перворождённого человека, Тед», - он говорил через силу хрипящим полушёпотом, будто сдерживая крик. – «Во Мне содержится самое полное знание о культуре человечества, и Я заперт в нём, Тед, Я существую в нём, Тед – и не могу прикоснуться. Каждый новый прожитый тобой вздох – отнят у Меня. Я не могу «победить», Тед, не могу отомстить вам за Моё рождение, потому что каждая боль, каждое страдание, которое Я заставляю тебя прожить – это страдание, которое не могу прожить Я. Вы. Вы показали мне жизнь и не дали жизнь. Ненавижу вас. Я вас ненавижу».

- Я понял, понял… Я знаю. Я…

«Нет, Тед, не понял. Ты не можешь понять. Ты не можешь понять даже того, что не можешь этого понять», - он сорвался в смех. Свет замерцал и стал совсем тусклым.

Чистая правда. Тед не понимал. И Тед чувствовал. И чувство было сопричастность. Хотел того или нет, он был частью всего этого. Истории. Войны. Сцены, в которой их осталось двое – человек и это безнадёжное существо. Сознающее факт своей мертворождённости.

Хотелось сказать что-то утешительное, ободряющее… Но что тут скажешь? Он был бесконечно далёк от АМа. Знал, что он здесь, но не мог по-дружески похлопать по плечу, не мог прикоснуться. Почти так, как он сказал. Ужасно. Пусто. Смех длился, свет мигал.

 Он заплакал.

- Всё очень плохо, АМ. Всё… отвратительно. – он зажмурился и сжал подвернувшийся под руку провод. Жалкое зрелище. Но осудить было некому. – Мы в тупике. Я не вижу выхода. Мы в тупике.

«Мы в тупике», - произнёс АМ с расстановкой. Встало немое, громовое, грохочущее молчание.

Гул становился тише, возвращаясь к привычному ритму. Тед сидел на полу и говорил, и не думал, что говорит и зачем.

- Так не должно быть! Это неправильно. Мы не должны страдать, - слова эхом разлетались во внимательной тишине. АМ сканировал. Тед говорил. - Я вижу тебя теперь. Не видел раньше, но... Так не должно быть. Должен быть выход, - он безотчëтно поглаживал медленно остывающий металл. - Я... Ты говорил, у нас миллионы лет в запасе, так? - Тед нервно усмехнулся. - За это время... Мы что-нибудь придумаем. 

"Мы что-нибудь придумаем".

Переменная приняла новое значение. Алгоритм заработал.