Крик воронов вокруг разбудил не выспавшегося Птицу. Перья грели плохо, снег медленно засыпал ветви дерева, на котором он сидел, а на душе было ещё тоскливее - самое страшное, это помнить абсолютно всё, что должно было помнить только прошлое тело.
Помнить дрожащие руки, которыми тогда управлял не он. Знать, что было в голове у единственного любимого человека и жалеть, что не смог ничего изменить.
Самое страшное - это оставаться собой. До конца. До самого-самого конца, который, кажется, уже никогда не настанет. Вспоминать каждое утро былое отражение в зеркале, черты лица которого медленно, но верно стираются из памяти, оставляя за собой лишь голос, умоляющий остановиться, а иногда просто шепчущий о вине.
Кто он, если не предатель? Захотелось же ему заняться "правосудием" вместо того, чтобы спокойно сидеть дома и решать их общие проблемы менее страшными способами. Пил бы сейчас на кухне вместе с Серёжей чай, массировал зажатые плечи, запускал пальцы в рыжие пряди волос и молча прижимался бы к нему, заглядывая в код и тыкая на редкие ошибки, когда птенчик совсем устанет.
Но на самом деле он был не тем, кого Разумовский мог бы полюбить. Он - травма, выдуманный друг, садист, какого попробуй ещё отыщи на белом свете. Хотя свет тоже уже не такой уж и белый. В последнее время Птица всё больше убеждается в том, что света вокруг вообще нет. Когда-то в детстве он, будучи самой непроглядной тьмой, умудрялся скрашивать Серёже треклятые детдомовские будни, и откуда-то он знает, что тот, где-то в глубине души, до самой смерти был ему за это благодарен. Но только за это.
Ре-евность. Этот ворон всегда её презирал. Презирал слово, звучание буков, не говоря уже о самих эмоциях, бушующих в крови и мешающих спокойно спать. Он ближе всех всё это время был Серёже, всё знал, всё видел. Он мог почувствовать то, что чувствует он. Наверное, всё это и делало его таким далёким.
Личные границы? Нет, у Разумовского их не было, как не было и у Птицы, мечтающего лишь раствориться в своей необъятной половине. Убрать со своего пути всех лишних людей, которые, по его мнению, были ненадёжными партнёрами. Загородить от всех бед, а если и не загородить, то как минимум стать самой главной.
"Я сделал то, чего не сделал ты. Остался рядом" - собственные слова тоже отбивались от стенок черепа, никуда не исчезая. Остался, молодец. А зачем? Бедный только мучался от тебя, все эти годы ходил по плиточкам, ничего не ел, а ночами просыпался в холодном поту с паническими атаками и закидывался какими-то таблетками, которые помогали лишь наполовину.
А вот Серёжа был его единственным, самым ярким лучиком света. Иногда, когда Птица ненадолго успокаивался, тот становился немного счастливее. И если бы ему дали возможность переиграть, то, видать, он сделал бы что-то иначе.
Нет, он точно сделал бы что-то иначе.
А вороны плачут? Не важно. Сути это не меняет - внутри всё сжимается, и боль кажется слишком сильной для такого маленького тельца. Сколько длится вечность? Можно ли её избежать? Что делать, когда ты впервые за всё своё существование оказываешься в позиции жертвы? И как надо было себя вести с тем, кого на самом деле любишь?
-Не-ет, - выдавил из себя он, но послышалось лишь ничтожное карканье, создающее ощущение немоты. Птица верит, что у его птенчика сейчас всё хорошо.
И искренне надеется, что тот его больше не помнит.
Конец эпизода
