Игорь предпочёл бы никогда больше не видеть Разумовского. После каждой такой встречи в жизни и сознании обязательно что-то переворачивалось. Сначала, в самую первую встречу, парень вызвал приятное впечатление. Забавный. Слишком идеалистичные взгляды для современного общества. Весь такой ершистый, хотя и дёрганый немного... но то что даже Стрелкову не удалось его запугать — в Громе вызвало уважение. Дубин и тот поплыл. А этот выглядит каким-то нервным, да хлипким, но от своего не отступит.
Потом и вовсе вперёд всех метнулся к бандитам наперерез вести переговоры. Глупо, конечно, но жест-то хороший. Не будь там Игоря, проломили бы ему черепушку только так. Хотя чувствовалось, что по-другому он просто не мог, и в этом Игорь его прекрасно понимал. Если надо действовать — действуй. У Игоря перед глазами потом часто эта сцена всплывала. Хотелось понять, зачем ему это было? Там же одни богатеи собрались, те самые, которых он сжигал с такой театральной подачей, целое реалити-шоу устраивал. Ну и какой смысл был собственную бошку под лом подставлять? То как он с лестницы полетел и потом выглядел совершенно растерянно, явно говорило о том, что такого исхода он не предполагал. Где-то в подсознании червяком жрало сомнение: может где-то закралась ошибка? Но когда его отправили в психушку, все эти рассуждения потеряли смысл. Либо в самом деле псих, либо отличный актёр, который смог откосить от тюрячки, чтобы отсидеться в дурке. Всех, зараза, смог вокруг пальца обвести, включая его самого. Злость всякий раз жгла ещё сильнее от мысли, что он позволил себе обмануться, поверить в доброту и искренность, а тот оказался последним мерзавцем, психом, по которому плачет Оскар. Просто браво, Игорь.
Ненавидеть Разумовского с тех пор было просто и правильно. И после того как... после того вечера было невыносимо прийти в ту чёртову палату, где он посмел снова разыгрывать свой бездарный спектакль, делать вид, что не слышал о Волкове, что не...
Иногда было страшно думать, что в тот раз он мог бы убить человека. И от этого ненавидел Разумовского ещё сильнее, именно он повесил бы очередной камень на его душу. Но Рубинштейну нужно было взять и перетряхнуть его мозги, вывернуть наизнанку, буквально вырвать страшное понимание произошедшего. Не хотелось верить, что всё было так, как он пытался навязать Игорю. Этого просто не могло быть. Так ведь?..
Как бы там ни было, Игорь собирался никогда больше с этим психом не встречаться. Теперь главное было поквитаться с Волковым. Вот в чьей вине можно было не сомневаться. А Разумовский... пусть Рубинштейн с ним сам разбирается. Пусть лечит, если он больной. Заведение это не сильно похоже на образцовую больницу, но, с другой стороны, возможно именно так плохо и должны выглядеть психи? А может просто сознание Грома решило запомнить его таким... потому что если говорить откровенно, всё произошедшее в тот вечер стёрлось наполовину. Остались какие-то смазанные кадры, напоминавшие горячечный сон. В любом случае, это уж точно не его забота.
Кто же мог подумать, что придётся столкнуться с ним так скоро? Как ни хотелось отринуть совершенно сумасшедшую идею, времени на раздумья не было. Отрицать гениальность Разумовского бесполезно, и если сейчас метнуться искать айтишника-фрилансера, который сможет взломать чужую хитрожопую программу, согласившись объединиться с ментом, за головой которого объявлена охота, и поехать с ним в захваченное здание, чтобы противостоять террористу, то пары часов на это точно не хватит... Если он написал эту хренотень, ему её и ломать. А уж убедить его Игорь сможет...
***
Возможно, если бы ко всей этой операции они готовились несколько дней, то было бы даже хуже. Пришлось бы слишком много думать. Сейчас же Игорь действовал на отчаянии и адреналине. Нет больше выхода. Нет второго шанса. Нет возможности сомневаться. Только вперёд и без вариантов.
Вид форта отдавал на языке медикаментозной тошнотой. Желваки нервно выступали, а рот наполнялся тревожной сухостью. Нельзя разрешать себе думать. Не сейчас. Нужно проникнуть в форт. Схватить засранца за шкирятник и притащить в телестудию, ткнуть мордой в монитор и пусть отменяет всю херню, которую они с дружком-Призраком наворотили. И нахер все все эти Юлькины и Димины инструкции. Не до расшаркиваний сейчас.
Всё ощущалось на максимум, но при этом будто в ускоренной съёмке. Ледяной ветер с мелкой моросью колол лицо и заставлял жмурить глаза под низко надвинутой кепкой. Борт катера обжёг ладонь металлом, крупная галька неприятно ощущалась под толстой подошвой, перекатывалась и мешала идти быстрее. А ещё сегодня особенно мерзко пахло водорослями. Всё это подбавило жару, наполняя тело каменной собранностью, заставляя кулаки действовать молниеносно, а ноги двигаться быстрее хаотичных мыслей. Вся эта бешеная круговерть прекратилась только со скрипом железной двери, замедлив время раза в два.
В камере было темно, поэтому свет из коридора проложил четкую дорожку, кинув на пол силуэт опального майора. В этой конуре было одновременно промозгло и нечем дышать — душный, спёртый воздух. Разумовский, судя по всему, спал прямо на полу весь в окружении исписанных, смятых бумажек. Весь какой-то сжатый, скомканный, как эти листы: поджал ноги, грея ступни одну о другую, руки — причудливо согнутые в подобии объятия. Будить его не пришлось, — едва скрипнула тяжелая дверь, как он вздрогнул и приподнял голову, пока тело будто само постепенно распрямлялось наизготовку.
Вряд ли сон его был глубоким, потому что взгляд единственного открытого голубого глаза едва ли был затуманен дрёмой, и в доли секунды наполнился страхом. Разумовский замер, глядя на него как дикое животное, которое загнали в угол. Губы что-то беззвучно шепнули, возможно Игорю лишь показалось, что тихим хрипом прозвучало его имя. Единственными красками на лице остались глубокие рассечения и цветущие гематомы. Он сглотнул, снова приоткрыл губы и резко сел, упираясь спиной в
стену.
— Игорь?..
Сейчас свет падал прямо на него, гротескно отчёркивая тенями заплывший глаз, припухший нос и разбитую скулу. Рубинштейн сказал, что ему оказали помощь, а на первый взгляд так и не скажешь. Похоже здесь даже пластырем не разживёшься. Хотя его самого это мало волнует, главное что живой. Осталось только проверить насколько вменяемый, потому что если последние мозги ему отшиб, то смысл тащить с собой? Оставалось надеяться, что ходить он тоже может, потому что не с ним же на руках из клиники бежать.
— Вставай, пойдёшь со мной.
От низкого, угрожающего рокота его будто морозом пробрало, он отполз подальше, упираясь чумазыми пятками в мягкий пол; под ладонью зашелестела и смялась одна из многочисленных бумажек.
— Иг-горь... Я... я правда... Я не з-знаю... — грудная клетка быстро вздымалась под смирительной рубашкой.
— Нечего тут знать! Вставай и пошли, поможешь исправить то, что наворотил твой дружок закадычный, — Гром начинал терять терпение, некогда ему расшаркиваться. Он двинулся к нему, чтобы поднять силой.
Разумовский издал какой-то панический звук и, быстро перебирая ногами отполз в угол. Гром сжал челюсть, раздражаясь с каждой секундой.
— Да не собираюсь я тебя бить! Хватит трястись, — прикрикнул он. — Но если ты сейчас не поднимешь жопу и не пойдёшь со мной сам, я вырублю тебя нахрен.
Это никак не мотивировало Разумовского, вместо этого он, хватаясь за стену, резко подскочил на ноги, пытаясь отбежать. Игорь с рыком сквозь поджатые губы, бросился к нему, Разумовский метнулся в другую сторону, и Гром перехватил его поперёк живота, вырвав испуганный возглас. Парень затрепыхался у него в руках, пытаясь вывернуться, но даже не пробуя ударить. Игорь окончательно потерял терпение и припечатал его к стене, уперев предплечье под подбородок. Тонкие губы Сергея кривились в ужасе, бесконечно, сипло повторяя, что он ничего не знает.
— ...п-пожалуйста, Игорь!
— Заткнись и слушай! — майор откинул его руки, которыми он пытался прикрыть лицо и голову. — Предположим, что ты не знал, но Волков объявился и взял в заложники полгорода. Для этого он использует твоюпрограмму. И только ты должен знать, как эта хрень работает и как её остановить.
— Олег... что?.. Я... я ничего не понимаю Игорь, — он выглядел так, будто это Игорь был сумасшедшим, ворвавшимся к нему в дом и требующим осуществить контакт с инопланетянами.
— Жив твой Олег, жив и угрожает пустить на воздух полгорода. И всё это не без твоего участия. Не знаю, притворяешься ты или нет, но ты должен помочь городу, ты ему задолжал. Понял меня?
Голубой глаз метался между серыми глазами, пытаясь переварить услышанное, и Разумовский судорожно закивал.
— Отлично. И давай без глупостей. Предупреждаю, если ты начнёшь творить какую-то дичь, я тебя прикончу. Усёк?
— Я пойду, Игорь...
— Конечно пойдёшь, как будто у тебя выбор есть, — недобро хмыкнул майор.
Рука железной хваткой вцепилась в плечо, и Гром потащил его на выход из палаты. Пришлось очень быстро перебирать ногами, чтобы поспевать за размашистыми шагами, плитка на полу кусала холодом голые ступни.
— И-игорь?
— Что ещё?
— М-мне... мне нужны таблетки... иначе он появится... я не смогу ничего сделать...
— Только попробуй...
— Я клянусь, я пытаюсь! Я п-просто, я не... — он сильно запыхался, пока они преодолели всего один коридор. Оставалось надеяться, что не двинет кони до того, как они дотащатся до катера.
— Что за таблетки? Как выглядят? — резко и жёстко перебил Гром.
— Красные... продолговатые... Похожи на Нурофен...
— Твою мать! Как же с тобой сложно, Разумовский! — тот виновато втянул голову, чуть жмурясь, когда Игорь резко свернул, дёрнув его за собой к столику с лекарствами, рядом с которым в полном отрубе валялся санитар. — Ищи давай.
Сергей трясущимися руками перебрал несколько склянок, но в итоге нашёл ту, где были очень похожие таблетки. Скорее всего это они и были.
Хол огласила тревожная сирена.
— Сука! Да чтоб тебя!
Игорь выхватил склянку у него из рук и запихнул к себе в карман, чтобы тот не растерял по дороге, после чего рванул с места, увлекая за собой едва поспевающего Разумовского. Тот постоянно спотыкался, пару раз врезался в дверной косяк плечом.
Удалось перевести дух на несколько мгновений, пока Игорь дрался с ещё тремя подоспевшими санитарами. Глядя на всё это со стороны, лицо и тело отзывалось фантомной болью. Поэтому когда Гром, тяжело дыша, резко потянулся к нему, он снова инстинктивно закрылся рукой, но в неё просто вцепились пальцы, заставляя продолжить эту гонку.
Пожалуй, всё это стоило одного мгновения: когда свежий воздух развернул застоявшиеся лёгкие, а яркий, дневной свет резанул по слезящемуся глазу. Если сегодня ему и суждено умереть, то он хотя бы успел увидеть небо, не перечёркнутое железными прутьями.
Конец эпизода
