Последующие дни покрылись нейролептическим маревом; Сергей едва ли осознавал себя, будто погрузившись под оглушающую и сковывающую давлением толщу воды. Иногда в палате было светло, иногда темнело, иногда он отдалённо, будто это вовсе и не его тело, ощущал чьи-то прикосновения, которые поднимали руки, укладывали голову набок. Приятнее всего было воспоминание о глотках прохладной воды, за ней он потянулся, ощущая себя древней, закостеневшей черепахой, которая тянет наружу приросшую к панцирю голову. Эмоций не было, тревоги не было, страха не было. Гулкая, граничащая с вакуумом пустота. Угнетало то, что не получалось шевелиться и думать. Но даже эта мысль пришла только когда препараты немного ослабили свою хватку. Может организм адаптировался, а может дозировку снизили, сложно сказать, когда даже не осознаешь, что и в какой момент тебе дают.
Как всегда после такого затмения, тело ощущалось полегчавшим, но не таким, когда ты бодр и здоров, а как будто ты полуистлевший кусок пергамента, и держит тебя только голова-якорь, тяжёлым грузом вдавившаяся в подушку. Снова горели высохшие глаза, кровили рассеченные трещинами губы и опухший язык ощущался во рту разбухшей тряпкой. При этом слюна постоянно выделялась, её приходилось бесконечно сглатывать, если он не хотел потом лежать щекой на мокром пятне без возможности перевернуться. Глотать тоже тяжело, когда горло такое сухое, поэтому иногда казалось, что он захлёбывается.
Он нервно дёрнул непослушной головой и замычал; хотелось вылезти из собственного тела, чтобы не испытывать всё это.
— Ой, Разумовский, ну чего ты..! — в мозг постучался чей-то глухой укоризненный голос. — Что ж ты неряха такой, давай подушку переверну.
Неряха.
Это он неряха?..
Почему-то перед глазами полетели школьные годы со стопками дешёвых тетрадей, которые он заворачивал в обложки и каждую аккуратно подгибал и подклеивал, если они были не по размеру. Библиотекарь его хвалила, за то что в конце года учебники сдаёт в первозданном виде, а то и вовсе тайно давала возможность забирать почитать книги из читального зала. Маленький Серёжа очень гордился такой привилегией. А в университетской общаге комендант только ему не делала замечания по комнате. Да и во Vmeste... самый большой беспорядок, который он себе позволял — разбросанные на столе снэки. После обшарпанных стен детдома, несвежей московской общаги, у себя дома хотелось чистоты. Не скрипучей и обсессивной, а просто... приятной, как ощущение, когда ложишься в свежую постель после душа. Сейчас всё это казалось далёким, чем-то из прошлой жизни, которой, возможно, и не существовало. Но... он не был неряхой. Никогда. Почему это показалось таким унизительным и обидным? Он тоже хотел бы контролировать своё тело и разум как раньше, но его пропустили через мясорубку, а теперь спрашивают, почему от прежней формы ничего не осталось, а эта стала слишком неприглядной.
Было очень стыдно признаться себе, что иногда до слёз хотелось, чтобы хоть кто-нибудь разрешил испытывать эту жалость к себе, чтобы коснулся или сказал что-то сочувственное. До ломоты в костях надоело чувствовать себя мерзким, неприятным, когда буквально видишь, как люди смотрят с отвращением и касаются так, словно ты плевок на асфальте.
Приходилось одёргивать себя: в конце концов, здесь его никто не бил, не таскал за волосы, не срывал одежду, так что теряешь равновесие, а самое главное — пытки пока так и не начались. Если ему действительно повезло, то этот врач — в самом деле врач.
Наверное, в какой-то из дней было принято решение, что седативные можно потихоньку снижать, поэтому туман в голове рассеивался, к сожалению слишком быстро, чтобы застать момент смены катетера, а также кормления через зонд. Почему-то в этот момент вспомнилось, как Нэо родился в Реальном мире, очутившись в этой мерзкой капсуле с какой-то слизью, подсоединённый к каким-то трубкам. В детстве этот момент его шокировал. А сейчас он чувствовал себя примерно так же. В конце концов, он научился абстрагироваться до определённой степени, просто отказываться от своего тела, принимать, что не имеет над ним никакой власти и может лишь наблюдать все эти манипуляции изнутри, словно в скафандре.
В какой-то благословенный момент трубки исчезли. От них всё саднило, отдаваясь болезненным жжением, пусть и совсем не так, как в предыдущей клинике... там, казалось, не то что бы старались не навредить, а наоборот причинить максимальную боль, чтобы всё вовсе опухло. Зато теперь можно было впервые за долгое время ощутить вкус еды. В конце концов, это одно из немногих мнимых удовольствий, которые остались ему доступны. По коридору загремели колёса тележки, скорее всего это завтрак. И действительно, дверь в палату открылась, и в проёме показалось лицо пожилой женщины с сухими, морщинистыми руками и большим животом. У нее были печальные, словно у сенбернара, глубоко посаженные глаза водянистого цвета, золотой зуб и русые волосы. Она чем-то напоминала повариху из Радуги, которая была там в его детстве. Выглядела она довольно сурово, пока не улыбнётся и не заговорит, потому что голос у неё был мягкий и весёлый. Удивительно, что в этом месте мог быть кто-то такой. Впрочем, опыт пребывания в клиниках у Сергея пока не большой, может это только у Рубинштейна там такой Мордор для преступников. И хотя память очень сильно подводила, удалось запомнить, что женщину зовут "Вера Пална".
— Ну что, сегодня сам есть будешь? — Сверкнула она зубом, растянув в улыбке тонкие губы. Сергей попытался опереться на руки и приподняться в положение полусидя. Всё тело ощущалось закостеневшим и грозившим рассыпаться в труху.
— Будет-будет! — Её обошла Лера Валерьевна, тоже улыбаясь, как всегда с какой-то беззлобной насмешливостью.
То ли антидепрессанты хорошо подошли, то ли сегодня настроение с утра у всех приподнятое... может день зарплаты или аванса? Помнится, у ребят во Vmeste была традиция устраивать мини-пати в день зарплаты. Всегда приятно было получать отчёт из бухгалтерии, о том что начисления исполнены.
— Давай, Рыжик, садись, хватит валяться, — несмотря на эти слова, девушка сама приподняла подушку, опирая её о спинку кровати, а потом одной рукой перехватила поперёк груди, другой придержала за плечами и подтянула его вверх, помогая устроиться более-менее вертикально. Сергей выдохнул "спасибо", получилось нечто сиплое, почти беззвучное.
При виде подноса с завтраком его рот мгновенно наполнился слюной, и он с трудом сглотнул, морщась от першения в горле. Творожная запеканка... румяная, с проступившей влагой... он такие ненавидел в детдоме, но сейчас... Это же творожная запеканка! Не жидкая безвкусная каша, не липкий, словно клейстер, кисель, не кусок хлеба с маргарином. Настоящая запеканка, которая совсем чуть-чуть пахла выпечкой. Это, конечно, не то, что можно было купить в кофейне на третьем этаже по пути в офис, и всё же... А к ней дали кружку какао. Какао! На вид, конечно, слегка бежевая жидкость из молока, разведённого водой, но так радостно было его видеть! Руки сами потянулись к кружке. Но их чуть небрежно откинула медсестра.
— Не торопимся! Тебя ж трясёт как маракас, разольёшь всё. Ой, только не смотри так! — Она хмыкнула и закатила глаза. Потом сама взяла кружку. — Сегодня помогу тебе поесть, потом сам будешь, естественно.
Лера Валерьевна поднесла кружку к его губам, и Сергей инстинктивно потянулся своей рукой, чтобы придержать, но поспешно отдёрнул руку, словно ошпарился.
— Да ладно, можешь направлять, не бойся, — она чуть смягчилась. Разумовский на всякий случай заглянул ей в глаза, чтобы понять, правда ли можно? Вроде бы она всерьёз предложила. Дрожащие пальцы невесомо легли на тёплый бок стакана, слегка касаясь пальцев девушки. Уже изрядно остывшее. Любой бы в обычной жизни назвал это помоями. Но всё ещё живые рецепторы мгновенно уловили оттенок шоколада, по которому он истосковался. Иногда казалось, что он вовсе забыл вкус нормальной еды, любимых сладостей и снэков. Если бы раньше кто-то предположил, что можно забыть вкус колы, он бы не поверил. В голове остался только какой-то очень приблизительный образ этого напитка, что-то резковатое, сладкое с интересным, манящим оттенком... а что за оттенок? Как он ощущается?
— Давай, завязывай тут тряпочкой лежать, пора уже самому в столовую ходить, а то ишь! — привык, чтобы ему завтрак в постель носили! — Её губы кривились в шуточной ухмылке, а Разумовский покраснел до корней волос.
— М... мне можно... можно будет в-выходить? — осторожно спросил он и тут же почувствовал себя невероятно глупо. Очевидно же, что это издёвка. Кто ему позволит разгуливать по клинике?
— Не, а ты собрался тут постоянно как в VIP-палате отлёживаться? — Глаза Леры Валерьевны расширились в удивлённой укоризне. — Естественно! Никто тут ни с кем нянчиться бесконечно не будет. Ждём вот, когда стабильный будешь. Сегодня после обеда Леопольд Линарович как раз с обходом пойдёт, может ещё скорректирует назначения, тогда на следующей неделе точно сам поскачешь в столовку.
Сергей ничего не ответил. Звучало неправдоподобно. По крайней мере для него. Изначально был план вести себя здесь максимально адекватно, потому что это место отделяет его от свободы. И в первую же неделю он позорно сорвался, так что неизвестно сколько провалялся в этой лекарственной почти-коме. Что ж, вот у него снова появился шанс сделать маленький шаг к вольной жизни, которая сейчас казалась такой же реальной, как путешествие во времени.
***
После завтрака прошёл почти час, когда желудок скрутило такой невыносимой болью, что Сергей протяжно застонал, скрючиваясь в кровати. Он обхватил живот руками и перевернулся на бок, подтянув колени к себе. Боль была настолько резкой, что к горлу подкатила тошнота и бросило в холодный пот. Только не опять... Последние месяцы эти приступы происходили всё чаще и всё беспощаднее. Иногда это длилось несколько дней, а то и вовсе неделю. В такие периоды он плохо помнил, пытался ли кто-то помочь, давали ли таблетки, успокаивающие боль или она просто щадила его потрёпанное тело, давая передышку.
Вот и сейчас он едва дышал, жмурясь от выворачивающих спазмов. В палату кто-то зашёл, поздоровался, но Сергей так стиснул зубы, что даже не пытался ответить на приветствие.
— Сергей? Что с вами?
Слова доходили будто с задержкой, мозг не сразу понимал их смысл и что полагалось отвечать. Голос стал ближе, фигура заслонила немного собой свет.
— Что у вас болит? — Одеяло откинули, и прохладный воздух тут же вцепился в сделавшуюся влажной пижаму. — Живот? Кивните, если да.
Разумовский кивнул и приоткрыл глаза, глядя из-под отяжелевших век. Перед ним стоял, чуть согнувшись Леопольд Линарович, сзади маячил кто-то ещё, но зрение не желало фокусироваться. Профессор слегка нахмурился и потянул его за плечо, заставляя лечь на спину. Сергей почувствовал себя улиткой, которую безжалостный мальчишка решил выковырять палочкой, распрямляя. Ужасно хотелось свернуться обратно, потому что любое неосторожное движение пульсировало режущей болью. Уверенные руки врача приступили к осмотру: он надавливал, спрашивал, прощупывал, заставляя едва не вскрикивать.
— Так... и часто у вас такое? Давно ли? — спокойно поинтересовался профессор, присаживаясь на стул у кровати.
— Нес... несколь-ко... м-месяцев... ммм! — он не выдержал и снова перекатился на бок, подтягивая колени к груди, скрестив ступни, будто пытаясь закрыться от вгрызающейся боли.
— Угу... Тогда не будем откладывать обследования, кое-что сегодня сделаем, остальное будем в течение недели проверять...
В ушах зашумело, будто где-то сорвало преграду, и рухнул шипящий каскад водяного потока. За что? Почему сейчас? Наказание за то, что не оправдал ожиданий? Или боятся, что он откинется раньше, чем они успеют провести ещё пару экспериментов. Только не сейчас... он точно не выдержит, неужели не видят? Может в этом был план — просто убить его, чтобы не приходилось отвечать за психа-убийцу на свободе, который слишком много знает?
Сергей даже не сразу осознал, что сквозь тихий всхлип повторят "не надо, не надо, пожалуйста, не надо". Он крепко зажмурился, мотая головой. Знал, что такое поведение только разозлил, обычно после любого намёка на протест прилетала оплеуха или пинок. Но тело глупое, оно всё равно пыталось послать сигнал во вне, даже если разум приказывал молчать.
Ладонь легла на плечо слишком неожиданно, заставив дёрнуться и прижаться к подушке, прикрывая голову рукой.
— Тише-тише, не бойтесь, — тёплая ладонь просто осталась на плече — не дёрнула, не схватила, стаскивая с кровати; голос звучал спокойно и размеренно, как и всегда до этого. — Сергей, помните, что я говорил вам пару недель назад? Вы здесь только для того, чтобы подготовить вас к выписке. Ни я, ни мои коллеги не сделают вам ничего дурного. Дайте знать, если слышите и понимаете, о чём я говорю.
Разумовский неуверенно кивнул, правда пытаясь вникнуть в слова, разобрать в них хоть намёк на свою дальнейшую судьбу.
— Хорошо, тогда я продолжу. Видите ли, Сергей, вы длительное время пьёте сильнодействующие препараты, более того мы не можем до конца быть уверенными, указан ли в вашей карте... ммм, полный перечень таких препаратов. Также вы испытывали много стресса, вероятно ещё... чего-то, кхм, — профессор неловко кашлянул, будто не желая обвинять коллегу. — Так вот, всё это пагубно отразилось на вашем организме. Мы, конечно, можем выписать вас и в таком виде, но поверьте, вам будет куда проще начинать новую жизнь, если вы сейчас начнёте получать квалифицированную медицинскую помощь без записей, очередей и документов. Под "обследованиями" я действительно имею в виду обследования. Ничего из того, что вам стоило бы опасаться. Мы проверим ваши анализы, работу органов и скорректируем приём препаратов, назначим что-то дополнительно, чтобы облегчить ваше состояние.
Сергей боялся пошевелиться, осторожно глядя на мужчину, пытаясь распознать оттенки тона его голоса, малейшие изменения в мимике, которые сообщат об обмане, об угрозе. Но то ли он слишко отупел, чтобы это увидеть, то ли Леопольд Линарович... говорил правду?
— Так... Лерочка, давайте сегодня начнём с УЗИ, а то ФГДС сегодня нам по эмоциям точно не пройдёт, — врач снова повернулся к нему, пока Лера Валерьевна угукнула за его спиной, делая пометки в планшете. — Сергей, вы когда-нибудь делали УЗИ? Уверен, что да.
Он снова осторожно кивнул.
— Ну вот! Согласитесь, что это совсем не страшная, абсолютно безболезненная процедура? Нам нужно будет проверить вашу щитовидную железу, органы брюшной полости... сердце посмотрим, тоже лишним не будет. Сегодня только полдник, ужин отменяется, потому что завтра идёте на ФГДС, а это надо натощак. Потом на неделе ЭКГ и ЭЭГ.
От этих сокращений мозг начинал тревожно пульсировать, пытаясь вспомнить, что и как расшифровывается. Сергей никогда не был приверженцем бегать по больницам, проверяясь на всё подряд. И в одном Леопольд Линарович точно был прав — сам он очень вряд ли пойдёт в больницу, если выберется отсюда.
— Спокойно-спокойно, всё это простейшие процедуры, которые проходят в любой поликлинике. ФГДС немного неприятно, но вполне терпимо, а всё остальное и вовсе пустяки. Вам не о чем переживать.
Напоследок Леопольд Линарович похлопал его по колену и поднялся. Сквозь шум собственного дыхания и грохочущих ударов сердца, удалось разобрать обрывки уточняющих фраз для медсестры. Профессору очень хотелось верить. Но можно ли?..
Конец эпизода
