Теперь создавалось полное ощущение, что в этом чистилище он останется надолго. Возможно стоит забыть о маячившей наживкой свободе, и просто привыкать к новому месту. И в целом здесь действительно было лучше. Несравнимо лучше. Всё, конечно, относительно. Если бы когда-то его увезли сюда прямиком из родной башни, то жизнь здесь показалась бы сущим адом. Но в аду он уже был и видел всех демонов, облачённых в людские маски.
И ведь должно было стать лучше и спокойнее? Санитары здесь были сносные, ни о какой вежливости и заботе речи, конечно, не шло, но хотя бы не пытались избивать, если он что-то делал не так. Презрение во взгляде — это у них по умолчанию установка, но у Сергея к этому, вроде как, иммунитет. Главное, что здесь разрешали нормально мыться... по крайней мере, не стоять под ледяной водой. По-прежнему это нужно было делать быстро, не мешкая, мылиться отвратительным мылом, но какая разница? Главное, что оно вообще есть, да при этом более-менее тёплая вода. Еда тоже была самую чуточку лучше. И даже разнообразнее. После форта это казалось чем-то почти роскошным. А ещё ему дали носки и тапочки. И настоящая кровать с одеялом и подушкой. Эти базовые удобства настолько взволновали его в первые день пребывания, что изнутри поднималась почти паника. Только бешеная усталость помогла уснуть.
Лера Валерьевна будто бы смягчилась с их первой встречи. Она даже улыбалась иногда ему. Касалась хоть и уверенно, но осторожно. Такие вещи он отлично теперь распознавал. Возможно он это себе лишь придумал, но иногда она спрашивала о самочувствии, и в её взгляде проскакивало что-то напоминающее... заботу? Ну или что-то похожее на неё. Это вызывало внутри странную смесь эмоций. Как будто он не имел права испытывать это. Будто получал что-то, что ему не принадлежит. Как если бы за обедом ему дали лишнюю булочку, которую должны были отнести в следующую палату. И вот он сидит, жуёт её, а сосед ничего не получит.
Что-то свербело в душе, что-то было не так, хотя всё вокруг говорило об обратном. Он долго пытался сформулировать, пока, наконец, не дошло, что ему комфортно. Вот в чём проблема. Он получил больше комфорта, чем за пару прошлых лет. От этого было не по себе. Иногда становилось так тревожно, что он кругами ходил по небольшой палате, садился в угол, впивался пальцами в волосы, жмурил глаза до боли и красных кругов под веками. Внутри всё существо содрогалось и требовало исхода. Чуть легче стало, когда назначили новые препараты. Ну как легче? После первых двух приёмов он едва ли мог поймать собственную мысль, лежал и смотрел в стену или спал. Потерял начало и конец дня. Но так было лучше, чем этот внутренний сердечный зуд.
Прошло несколько дней... скорее всего пара недель? Пока организм привык к дозировке, и эти препараты не превращали его в полный овощ. Тревога кажется осталась, но будто онемела. Он знал, что она есть, но смотрел на неё из-за непробиваемого стекла. По прошествии этого времени он мог сказать, что стал неплохо справляться. Кажется, он адаптировался.
Именно так он думал, пока однажды не пришёл Леопольд Линарович. От этого человека веяло сдержанным спокойствием, вовсе не таким как от Вениамина Самуиловича. От Рубинштейна исходило мнимое спокойствие застывшей кобры. А от Павлова что-то размеренное, упорядоченное и почти умиротворяющее.
Он неспешно взял стул, пододвинул его поближе к кровати и сел, придерживая на колене дорогой, кожаный ежедневник. Санитар привычно встал в углу комнаты, у входа, но врач сказал, чтобы тот подождал снаружи.
— Доброе утро, Сергей, — Павлов улыбнулся, чуть приподнимая подбородок, чтобы лучше разглядеть его через очки. — Как себя чувствуете?
Сложно объяснить, но самый тошнотворный в психиатричке вопрос — это "как себя чувствуете?". Это не участие, не забота, а лишь проверка, словесный тест, облаченный в личину человечности.
— Здравствуйте, — Сергей сел ровнее, помогая себе руками, сердце ускорило ход настолько, словно он только что присел с десяток раз. — Я... я хорошо... лучше... намного.
Леопольд Линарович выдержал двухсекундную паузу, кивнул и сделал небольшую отметку в ежедневнике.
— Рад это слышать! Простите, что не пришёл раньше, очень уж срочно меня вызвали на консилиум в Москву. А теперь самое время нам познакомиться поближе и поговорить, как считаете?
Сергей считал, что чем меньше с ним разговаривают, тем целее его нервы, и знакомится ни с кем он желанием не горел. Но самое главное сейчас понять, что именно эти слова значат для него. "Познакомиться поближе" насколько? Может этот доктор тоже собирает личную коллекцию интересных психов и просто выменял его у Рубинштейна, примерно как гики обмениваются редкими карточками с персонажами. Означает ли это новый виток адского круга?
— Вы... в-вы тоже будете... — пришлось вдохнуть побольше воздуха, чтобы решиться на такой прямой вопрос. В целом, терять-то уже и нечего. — Тоже будете проводить эксперименты?
Он так стиснул пальцы, что стало больно. Попытался расслабить их, но тут же закусил щёку. Тело стремилось причинить себе хоть какую-то боль, чтобы переключить на неё внимание и не сойти с ума от страха.
— Простите? — Психиатр изобразил вполне правдоподобное замешательство. — Как вы сказали? Эксперименты?
Он спросил что-то не то. Не нужно было. Какой чёрт дёрнул его спрашивать об этом? Теперь всё будет хуже? Если он скажет, что оговорился, то будет выглядеть ещё подозрительнее.
— Д-да... — кожу у ногтя на большом пальце обожгло, ещё немного и выступит кровь. Нужно было прекратить отковыривать заусенец прямо сейчас, пока не стало слишком заметно. — Извините... я... я просто хотел... хотел сразу спросить.
— Вы боитесь, что я буду проводить над вами какие-то эксперименты? — Он не звучал раздражённым, голос его всё ещё оставался мягким, с сиплой хрипотцой, разве что в него добавилось удивление.
Становилось совершенно невыносимо. Разумовский опустил взгляд, предпочитая смотреть сквозь колени и одеяло, игнорируя даже собственные терзаемые пальцы. Глупо отрицать, что именно этого он больше всего и боялся, но слова не шли, поэтому он просто кивнул, надеясь, что этого ответа будет достаточно.
— М-м-гм, — протянул врач и задумчиво приставил крючковатый палец к губами. — Сергей, можете поделиться, почему у вас такое предположение?
Тело напряглось, сгруппировалось в ожидании неминуемой атаки. Голова непроизвольно нервно дрогнула, и он тяжело сглотнул. Нужно было что-то отвечать, он ведь сам привёл себя в эту ситуацию. Мог ведь просто отделаться дежурными фразами. Но в голове просто бухал молот, мешая думать, составлять одну мысль с другой. Единственной на чём он сейчас мог сосредоточиться — попытки уговорить тело не трястись так заметно.
— Сергей? Посмотрите на меня, пожалуйста.
Пришлось приложить физическое усилие, чтобы заставить голову повернуться и поднять глаза, встречаясь с мутноватыми голубыми глазами напротив. Воздуха в груди становилось слишком много, поэтому он невольно задышал чаще, стиснув начинающие дрожать губы.
— Сергей, — Леопольд Линарович медленно потянулся и положил тёплую сухую ладонь ему на запястье, ненавязчиво напоминая о терзаемых пальцах. — Послушайте меня, пожалуйста, вы здесь только для того, чтобы сделать вашу выписку и обратный шаг в социум мягким и комфортным. Вам нужно время для адаптации, для плавного перехода от тяжёлых препаратов и больших дозировок к более мягким и маленьким. Ни о каких экспериментах и речи быть не может. Наша задача — помочь вам адаптироваться и подготовиться физически и психически для дальнейшей самостоятельной жизни вне стен больницы, понимаете?
Серёжа изо всех сил заставлял себя не отводить глаз, продолжая затравленно смотреть на врача стекленеющими от накатывающих слёз глазами. Он снова сглотнул и закивал. Но почему-то Павлов стал выглядеть ещё более озадаченно. Он какое-то время молча смотрел на него, а потом осторожно спросил:
— Сергей... ваши опасения ведь чем-то обусловлены, так? Я постараюсь задать правильный вопрос... — мужчина пожевал губу, от чего его бородка смешно заходила. — Вы можете просто кивнуть, хорошо?.. Вам уже приходилось участвовать в... м-м-м... экспериментах?
Кивок.
— Ага, — он поправил очки. — Так... эти эксперименты проводились над вами?
Кивок.
— Я понял... — протянул он, будто собираясь с мыслями. Начал выглядеть даже немного взволнованно. — Это было в клинике доктора Рубинштейна?
Он замер. Стало жутко. Что он творит? Жалуется на незаконные эксперименты его коллеге? Да его ж никто никогда после этого не выпустит. Он одной тупой фразой испортил себе абсолютно всё. Вот с чем он всегда прекрасно справлялся, так это с ухудшением собственного положения. Всё кончено. Теперь можно не мечтать ни о свободе, ни о нормальном отношении. Пути назад нет. Павлов вернёт его в форт, и Рубинштейн отомстит за такое предательство.
— П-простите, — хрипловато выдавил он, ощущая как слёзы горячими каплями безостановочно потекли по коже. — Я... я не знаю, что должен сказать... Точнее, я понимаю, что не должен был сп-спрашив-вать, — из груди рванулся сухой всхлип. — Я клянусь, я ничего никому не скажу. Это просто ошибка. Ничего не было! Н-ничего! Я не.. я...
Он совершенно запутался в словах, говорил чушь от которой становилось только хуже, поэтому остановить разыгравшуюся панику не выходило. На плечо легла рука, и он крупно вздрогнул, вжимая голову в плечи.
— Ну-ну, тише, — сухощавая рука ободряюще погладила пару раз, при этом голос как будто тоже сделался чуть взволнованным. — Сергей, вам не нужно бояться. Вы не сказали и не сделали сейчас ничего плохого. Вам ничто не угрожает. Что бы с вами ни происходило — это уже позади, сейчас вы в безопасности. Постарайтесь дышать помедленнее и не забывать выдыхать, хорошо? Вот молоденчик! Я могу задать вам ещё пару вопросов, прежде чем вы сможете отдохнуть?
Терять уже нечего. В любом случае он проболтался, и врач всё знает. Поэтому он обречённо закивал, снова опустив взгляд.
— Хорошо, спасибо, — врач убрал руку и занял прежнюю позу на стуле. — Скажите, эти эксперименты... это были препараты?
Кивок.
— Вы испытывали от них что-то... м-м-м... необычное? Неприятное? Возможно болезненное?
Кивок.
— Мгм, так... помимо препаратов было что-то ещё?
Кивок.
— Физическое воздействие?
Вдох. Кивок.
Выдох.
Вдох-вдох.
— Медицинские процедуры?
Кивок. Вдох. Выдох.
Вдох. Выдох. Вдох-вдох.
— Во время их проведения вы испытывали страх?
Кивок. Вдох-вдох-вдох. Выдох. Вдох.
— Это было что-то нестандартное? Болезненное?
Вдох-вдох. Кивок. Вдох. Выдох. Вдох-вдох. Вдох...
— Я понял... Думаю, на сегодня мы закончим с вопросами, вам нужно отдохнуть и прийти в себя, — Леопольд Линарович развернулся к двери. — Эдуард? Зайдите, пожалуйста.
Санитар тут же нарисовался в проёме, бросив настороженный взгляд на Разумовского и доктора.
— Позовите Леру, пусть поставит Сергею успокоительное, ему нужно отдохнуть, — мужчина повернулся с доброжелательной улыбкой, поймав реакцию на эти слова.
— А Лера сегодня не работает. Там Саша вместо неё.
— Хорошо, пусть Саша придёт.
Эдуард кивнул и отправился на поиски медбрата.
— Сергей? — Врач подошёл чуть ближе. — Постарайтесь сосредоточиться на выдохе хорошо? Скоро вам станет легче. Саша сделает вам укол, вы же...
Вопрос потонул в шуме, который синхронизировался с темнеющей рябью перед глазами. Ничего, кроме всепоглощающего чувства отчаяния, безысходности и животного страха. Всё сделалось словно замедленным. Медбрат, невысокий темноволосый парень, закатил в палату небольшой столик со шприцами, ампулами и какими-то маленькими плоскими упаковками. Сергей видел, как двигаются его губы, когда он что-то сказал, как руки в перчатках тянутся, чтобы коснуться. И воздух закончился.
Конец эпизода
