После целого дня монотонной работы Четвертая наконец вернулась к себе в комнатку. Сняв рабочую одежду, она переоделась в ночную сорочку, села на кровать и погрузилась в свои мысли. В голове крутилось множество способов отмщения: от самых невинных до самых жестоких. Четвертая хотела ухватиться хотя бы за одну идею, но все они казались слишком простыми и неидеальными. Девушка искала хоть какую-то лазейку, слабое место или какой-нибудь скелет в шкафу. У всех они были, только Шестьдесят шестая довольно хорошо их прятала.
Размышления Четвертой прервал странный шум, доносящийся с первого этажа. Сначала она не придала этому значение, но когда он повторился еще раз, девушка взяла свечу и направилась к источнику звука.
Четвертая прошла через кухню и поднялась на первый этаж. Она стояла посреди огромного темного холла, освещенного одним лишь лунным светом, и замерла на месте, пока не услышала тот же самый шум, но намного четче, чем в прошлый раз. Девушка медленно подошла к двери в кабинет Джеффри Уинтерса. Приложив ухо, Четвертая пыталась хоть что-то да расслышать. И через некоторое время горничная смогла различить приглушенное мычание и тихий смех. Она поставила подсвечник на пол и заглянула в замочную скважину, из которой слабо сочился свет, и увидела шокирующую картину.
В кабинете стоял темный лакированный стол. По крайней мере, Четвертой удалось разглядеть только его очертания. Вдали комнаты догорал камин, и больше источников света там не было. Однако Четвертая взяла все самое лучшее от семейства кошачьих — хороший слух и острое зрение. Хоть уши в данный момент были под чепчиком, она смогла определить, что непонятные звуки исходили как раз таки со стороны стола. А когда ее зрение более-менее адаптировалось к тусклому освещению кабинета, девушка разглядела две фигуры — мужскую и женскую, но она не могла определить, кто именно это был.
Внезапно на столе загорелась масляная лампа и перед Четвертой открылась полная картина: на столе сидела Шестьдесят шестая, а между ее раздвинутых ног устроился не кто иной, как Джеффри Уинтерс. Одной рукой он держал ее рот закрытым, а другую, которой Джеффри только что включил лампу, положил старшей горничной на голень и начал подниматься вверх. Затем его рука медленно проскользила по бедру и исчезла под тканью платья. Шестьдесят шестая дернулась, словно ее пронзили копьем, и затряслась. Четвертая видела, как старшая горничная сторонилась поцелуев и прикосновений Джеффри, но она, вероятно, смирившись со своей судьбой, даже не пыталась вырваться из его мерзких объятий.
Четвертая замерла, и кровь застыла в жилах от увиденного. Она еле-еле подняла руку и прикрыла рот ладонью, чтобы самой не закричать. Девушка металась между желанием ворваться в кабинет и остановить Уинтерса и желанием сбежать и забыть обо всем. Четвертая была не способна здраво мыслить в этот ужасный момент, поэтому она продолжала стоять и наблюдать за происходящим.
И тут ее кто-то схватил за руку, развернул и прижал к стене. Четвертая не успела понять, что происходит, пока не увидела перед собой гневное лицо Эдварда.
— Что ты здесь делаешь? — прорычал он, его голос был тихим, но полным ярости.
Горничная потеряла дар речи от того, насколько близко они стояли друг с другом. Четвертая ощущала тяжелое дыхание Эдварда на себе, а его взгляд пронзал ее насквозь. Под светом догорающей свечи, стоящей на полу, его лицо выглядело словно выточенное из мрамора. На его густые брови падали темные завитки волос, которые скрывали всю серьезность его лица. А глаза, обычно глубокие и выразительные, сверкали ледяной яростью, во взгляде Эдварда читалась не просто злость, а буря эмоций, готовая в любой момент вырваться наружу. Четко очерченные скулы стали еще более заметными, они как будто заострились, подчеркивая его напряжение. Подбородок выдавался вперед, а сжатые губы превратились в тонкую, жесткую линию, которые так и манили Четвертую их поцеловать.
Четвертая сначала посмотрела на левый глаз, затем на губы, а после на правый глаз. Она потянулась к его лицу, приоткрыв рот, но остановилась, когда заметила, что он смотрит на ее руку. Девушка перевела взгляд туда же, куда и он, и поняла, что Эдвард увидел ее татуировку — «А-4». Они оба повернули головы и посмотрели друг на друга. И в этот же миг Эдвард одним движением сорвал чепец с головы Четвертой, обнажив тем самым ее кошачьи уши.
— Ты… ты мерзкое отродье! — с ненавистью прошипел он и рывком потащил Четвертую за собой.
— П-подождите!.. Я все объясню! Мистер Уинтерс! — дрожащим голосом молила Четвертая, упираясь ногами в пол, чтобы не дать Эдварду себя утащить.
Однако как бы она не сопротивлялась, молодой Уинтерс не остановился, пока они не спустились вниз и не оказались на кухне. Эдвард со всей силы швырнул Четвертую на пол. Хотя девушка и смягчила падение, оперевшись на руки, она все равно ударилась коленями и свезла себе кожу до крови. После этого она почти сразу развернулась к Эдварду и попыталась встать, но он толкнул ее обратно на пол.
Уинтерс сел перед ней на колени и начал расстегивать пуговицы на своих штанах.
— Ты давно смотрела на меня с вожделением, не так ли? Думаешь, я не замечал? Ты же давно этого хотела! — он говорил сквозь зубы, его слова звучали как обвинение.
Четвертая смотрела на него, ее глаза были полны слез. Она не могла понять, как все дошло до этого, почему все так было несправедливо — сначала Шестьдесят шестая, теперь она. В ее голове проносились мысли о том, что она всегда была лишь рабыней, существом низшего сорта в глазах людей. Любовь, брак, счастье — все это было недостижимо для нее. Теперь, когда она увидела темную сторону семьи Уинтерс, Четвертая поняла, что ей не сулит счастье в этом доме. Только боль и разочарование.
— Ты — копия своего отца. Вы, люди, ничем не отличаетесь в жестокости и несправедливости к слабым. Мы для вас всего лишь игрушки! — прокричала Четвертая сквозь слезы.
Эдвард замер, погрузившись в свои мысли, когда увидел ее слезы и страх. Молодой Уинтерс поднялся и несколько секунд стоял, тяжело дыша, а затем резко повернулся и сказал:
— Я — не мой отец. И никогда им не буду, — он сжал руку в кулак, да так сильно, что на его ладонях остались вмятины от ногтей, а затем вышел из кухни, оставив Четвертую лежать на полу.
Девушка пыталась осознать произошедшее. Слезы безостановочно лились то ли от несправедливости, то ли от разбитого сердца. Теперь она осознала всю ценность тех действий Лили или слов Генри про уши. В этом доме ненавидели и презирали гибридов. Четвертую спасал тот факт, что не все знали об ее происхождении, а Шестьдесят шестую… Вероятно, подобное происходило уже долгое время. И, судя по реакции Эдварда, он, скорее всего, об этом знал.
Четвертая схватилась за край стола и потянула себя наверх. С дрожью в теле она поднялась на ноги, пытаясь найти равновесие, и увидела себя в отражении лежавшего перед ней ножа. Теперь ее уши ничто не сковывало, благодаря чему она могла спокойно их рассмотреть.
Четвертая подняла нож, разглядывая себя через отражение. В нем она увидела белое подростковое личико, совсем маленькое по сравнению с остальным ее телом. Девушка поправила смятую сорочку и вытерла слезы. Ее голубые глаза были совершенно обычными для мира людей, но уши… Они были более устрашающими, чем ее непропорциональное тело. Для простого народа иметь две пары ушей — человеческие и кошачьи — было настоящим уродством. Видимо, Эдвард тоже так считал, называя Четвертую мерзким отродьем… Но она уже давно примирилась со своим внешним видом, перед ней стояло существо, практически ничем не отличающееся от человека. Но общество думало иначе.
Четвертая проверила руки и колени — на них были синяки от изнурительной работы по дому. Сама она выглядела довольно болезненно, так, словно не спала несколько дней. Работа в этом доме высасывала из нее жизнь, и с этим нужно было что-то делать.
Мысли снова вернулись к событиям в кабинете. Как бы противно ей не было, Четвертая задумалась, как можно использовать увиденное против Шестьдесят шестой. Девушка не хотела губить жизнь старшей горничной, ведь они обе были одного вида. Но все те издевательства, которые пришлось пережить Четвертой, убедили ее в том, что это вынужденная мера. Однако в голове пробежала мысль: «А что, если она ведет себя так из-за Джеффри Уинтерса? Может, стоить с ней об этом поговорить?». Но Четвертая отмахнулась от этой идеи, уверяя себя, что в этом доме все решается одним лишь кнутом. Шестьдесят шестая пряниками не кормила, поэтому и она должна была получить по заслугам.
* * *
Четвертая избегала Эдварда и Шестьдесят шестую всю неделю после той ужасной ночи. Она старательно выполняла свои обязанности, не допуская ни малейших ошибок, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Ее движения были быстрыми и точными, а выражение лица бесстрастным, скрывая внутри целое торнадо эмоций.
Между тем Четвертая пыталась всячески подставить Шестьдесят шестую, надеясь, что ее накажут и в конечном итоге понизят в должности. Она прятала письма, которые разносила старшая горничная, подсовывала грязное белье в корзины с чистыми вещами, и даже пересаливала еду на подносах, переносимых Шестьдесят шестой. И каждый раз, когда происходила очередная неудача, старшей горничной удавалось избегать наказания, вечно придумывая какие-то нелепые отговорки. Значит, подобные действия были бесполезны против той, кто находится под покровительством главы семьи.
Но как бы Четвертая не пыталась скрываться, Шестьдесят шестая почти сразу поняла, кто вставлял ей палки в колеса. Четвертая как обычно сидела и терла белье о стиральную доску. Она замачивала одежду в воде, чтобы смягчить грязь, и добавляла мыло. После терки и полоскания в чистой воде, белье прижималось между двумя деревянными валами, благодаря чему удалялись излишки воды в ткани.
Во время стирки кто-то подошел к Четвертой сзади. Она не успела обернуться, как чья-то рука схватила ее за голову и опустила в воду. Четвертая пыталась вырваться и от испуга начала захлебываться. Рука потащила голову горничной обратно. Пока Четвертая пыталась откашляться, девушка услышала голос Шестьдесят шестой:
— Думала, я не пойму, что это ты постоянно мешаешь мне работать? — прорычала старшая горничная. — Внезапно так стала хорошо выполнять свою работу, да и на глаза мне перестала попадаться… Что, неужели на мое место позарилась, а?
Шестьдесят шестая снова опустила голову Четвертой в воду, подержала там пару секунд и вновь подняла ее.
— Отвечай! — крикнула Шестьдесят шестая.
— Я… Кхе-хке… Нет… Ты неправильно все поняла…
— Не знаю, что ты планируешь, но даже не думай об этом. Иначе в следующий раз я утоплю тебя, как никому не нужного новорожденного котенка. Я слишком долго добивалась этого места, чтобы пришла какая-то соплячка и заняла его. Поняла меня?!
Четвертая кивнула через силу, и Шестьдесят шестая толкнула ее в бочку с водой и вышла из комнаты. Мыльная вода стекала с лица девушки вместе с ее слезами, которые лились из-за обиды и мыла в глазах. Четвертая швырнула стиральную доску в сторону и села, облокотившись спиной на стену.
— Она за это поплатится, — сказала девушка, ударив об пол кулаком, и разрыдалась еще сильнее.
* * *
Четвертая так и не могла придумать план посерьезнее для расправы над Шестьдесят шестой. Нужно было успеть до начала Сезона, но время было против горничной, чья жизнь зависела от каждой секунды.
«Нужно действовать» — решительно подумала Четвертая, когда на кухню зашла Лили.
— Доброго дня, Четвертая. Я к тебе с небольшой просьбой…
Четвертая кивнула, дав знак, что она внимательно слушает.
— В общем, Виктория просила принести ей чаю. Я как обычно сделала бы это сама, но мне нужно кое-куда отлучиться… — Лили опустила глаза, перебирая руками свой передник. — Понимаешь, Чарльз сейчас тренируется и я…
Четвертая поднялась со стула и принялась готовить чай.
— Можешь мне ничего не объяснять. Я с радостью тебя выручу, — Четвертая устало посмотрела на Лили и слегка улыбнулась.
Лили подпрыгнула от радости, засыпала Четвертую словами благодарности и убежала так, что аж пятки сверкали. Четвертая хихикнула, но буквально через секунду ее настроение переменилось и она подумала: «А Лилиан знает про Шестьдесят шестую?».
С подносом в руках Четвертая отправилась на второй этаж, в комнату Виктории. Девушка не была там с возвращения Уинтерсов, так как ей было запрещено появляться в личных комнатах и особенно попадаться на глаза членам семьи. Снаружи было довольно солнечно — такие дни Уинтерсы часто проводили на улице. Кроме Виктории, конечно же. Она не выходила из своей комнаты практические никогда. Поэтому шанс встретиться с кем-либо был очень мал.
Но по закону подлости Четвертая столкнулась ни с кем иным, как с самим Эдвардом, стоявшим в конце лестницы. Его грозный взгляд заставил ее на мгновение замереть, но затем она собралась с духом, успокоилась и, опустив голову, отошла в сторону, чтобы он мог спокойно пройти. Эдвард спустился и молча прошел мимо, даже не удостоив ее взглядом. Четвертая выдохнула и поднялась на второй этаж.
Вскоре девушка оказалась перед дверью в комнату Виктории. Четвертая два раза постучала и, получив разрешение, зашла внутрь. Горничная увидела Викторию, которая сидела на подоконнике с книгой и задумчиво всматривалась в окно. Она была неподвижна, словно картина, написанная масляными красками. Четвертой хотелось прикоснуться к ней, чтобы ощутить ее нежную и местами шероховатую кожу, но дальше своих мыслей она не заходила.
Платье Виктории, выполненное из легкого полупрозрачного шелка, мягко переливалось в солнечных лучах. Его нежно-голубой цвет подчеркивал ее фарфоровую кожу, делая образ девушки поистине непорочным. Кружева на платье заслуживали особого внимания: они были искусно вышиты, создавая замысловатые узоры, напоминающие цветы и виноградные лозы. Эти кружева украшали вырез на груди и воздушные рукава, придавая наряду особую изысканность.
Каштановые волосы Виктории были уложены в свободный, небрежный пучок, из которого выбивалось несколько прядей, обрамляя ее лицо. Они, подобно тонким нитям, сверкали золотыми отблесками при свете солнца. Длинные жемчужные серьги едва заметно покачивались, отражая свет на стены комнаты.
Ее большие выразительные глаза темно-карего цвета были устремлены вдаль, на бескрайний лес, раскинувшийся за окном. Взгляд Виктории был наполнен задумчивостью, словно она размышляла о чем-то важном и личном. Нежный румянец украшал ее щеки, добавляя образу свежесть и тепло. Тонкие губы слегка приоткрылись, будто она вот-вот была готова что-то сказать или вздохнуть от нахлынувших мыслей.
Виктория была похожа на хрустальный кувшин, полный парного молока, который хотелось осушить до самой последней капли. Но Четвертая не могла бесконечно наслаждаться ее красотой (хотя ей очень хотелось), поэтому она как можно скорее налила чай и молча направилась к выходу, чтобы не остаться здесь на целую вечность.
— Постой, — зевнула Виктория. — Пожалуйста, присаживайся.
Девушка указала на кресло рядом с чайным столиком, потирая свои сонные глаза.
— Прошу прощения, но я не могу здесь долго находиться. Мне не положено, — тихо ответила Четвертая, опустив голову, но Виктория настаивала.
— Я знаю о той ночи.
Четвертая удивленно подняла на нее взгляд и присела на край кресла.
— О чем Вы? — спросила горничная.
— О твоей ссоре с Эдвардом, он мне все рассказал.
Четвертая вздохнула с облегчением, поняв, что Виктория не вкурсе о происшествии с Шестьдесят шестой.
— Это пустяк. Настоящие зверства происходят за закрытыми дверями, — содрогнулась от ночных воспоминаний Четвертая.
— Не знаю, на что ты намекаешь… Но сейчас мы говорим не об этом, — сказала Виктория и снова посмотрела в окно. — Прости моего брата. Общество и отец оказали на него большое влияние. И не самое лучшее, как ты уже могла заметить… На самом деле он лучше, чем кажется на первый взгляд.
Четвертая молча кивнула, не желая что-либо говорить на его счет. Виктория в свою очередь поведала о том, что дом знавал лучшие времена. Раньше в особняке работало больше слуг и в принципе обстановка была намного дружелюбнее, чем сейчас. Но война и болезнь матери все изменили.
— Она пишет нам письма, — сказала Виктория, доставая письмо и протягивая его Четвертой.
Четвертая замешкалась, не понимая, что от нее хочет Виктория, но та указала еще раз на письмо, и горничная решила его прочесть:
«Моя дорогая Виктория,
Доктор Хейл и Анна присматривают за мной, я хорошо устроилась на новом месте, поэтому не беспокойтесь за меня. Но я все равно скучаю по родному дому и по вам с Эдвардом. Санаторий не заменит мне теплоту семейного очага. Здесь я чувствую себя одиноко, как никогда. Лучше мне не становится, но я надеюсь, что скоро смогу вернуться к вам.
С любовью, Мама».
Четвертая с трудом поняла смысл письма, но, судя по некоторым знакомым словам, она предположила, что оно наполнено тоской по дому.
— Зачем Вы показываете мне это?
— Я думаю, что ты тоже чувствуешь себя одиноко вдали от родного дома, в точности как и моя мать. И, мне кажется, ты сможешь понять меня тоже, ведь мы обе находимся здесь взаперти и обе хотим свободы… Разве это не так?
Четвертая посмотрела на дверь и так ничего и не ответила. Виктория прервала неловкую тишину:
— Я хочу, чтобы ты знала — я на твоей стороне. Поверь мне, я не поддерживаю то, что произошло с твоим народом, и уверена, что есть множество людей, разделяющих мое мнение. Именно поэтому я хочу помочь тебе выбраться отсюда, если ты мне позволишь. Но перед этим мне тоже нужна твоя помощь.
— Извините, Мисс Уинтерс, но мне кажется, что мы с Вами находимся в абсолютных разных ситуациях, которые нельзя сравнить. Я бы приняла подобное предложение, но не от дамы, еще не вышедшей в Свет, чья помощь вряд ли будет полезной. Но спасибо.
Четвертая встала, поклонилась и, забрав поднос, собралась уходить.
— Помни, — сказала Виктория, — мы, женщины, вне зависимости от расы и убеждений слабы по отдельности… Но сильны, когда мы вместе.
Горничная молча кивнула и тихо вышла из комнаты, оставив Викторию в одиночестве с ее словами. Четвертая какое-то время постояла у двери и сказала:
— Тоже мне помощница… Я и сама со всем справлюсь.
* * *
Во время уборки очередной комнаты Четвертая случайно подслушала разговор между Эдвардом, Чарльзом и Генри, в котором они обсуждали недавние слухи о медведе в лесу. Такие крупные хищники были для них не в новинку, мужчины часто встречали их на охоте, однако они впервые слышали о том, чтобы медведь заходил так далеко. Джентльмены делились своими опасениями насчет этой ситуации и говорили о необходимости как можно скорее разобраться с этим, но никто так ничего и не сделал с медведем после этого разговора. Эта информация натолкнула Четвертую на одну радикальную мысль.
В свободное время горничная отправилась в лес, чтобы разведать обстановку. Она долго блуждала среди сосен, пока не обнаружила на своем пути пару разрушенных ульев, кучу разбросанных сот с мертвыми пчелами и засохшие следы весьма крупного хищника на земле. Четвертая последовала за ними и в итоге оказалась на небольшой полянке, посреди которой высилась огромная старая сосна.
Девушка подошла поближе, чтобы рассмотреть ее, и увидела характерные царапины на коре дерева, которые, скорее всего, оставил тот самый медведь. Четвертая подняла голову и обнаружила, что на одной из веток висел большой пчелиный улей — он то и был причиной, из-за которой медведь сюда наведывался. Учитывая то, насколько высоко он расположился, не удивительно, что хищник до сих пор до него не добрался. Но, возможно, это был вопрос времени — либо он потеряет интерес, либо достигнет своей цели, но в обоих случаях медведь перестанет сюда ходить.
Четвертая не стала терять время и решила написать Шестьдесят шестой анонимное письмо, в котором она угрожала рассказать всем о ее ночных похождениях. Чтобы этого не произошло, старшей горничной нужно было прийти в полночь к старой сосне и дождаться отправителя письма, чтобы договориться о цене его молчания. Закончив писать записку, горничная подсунула его к остальным конвертам, так как знала, что Шестьдесят шестая всегда их забирала с утра и раздавала своим адресатам.
Время близилось к ночи. Четвертая не стала переодеваться в ночную сорочку, судорожно ожидая претворения своего плана в жизнь. Если Шестьдесят шестую и правда волновала своя дальнейшая судьба в этом доме, она определенно должна была отправиться к назначенному месту. Подобная новость может ошарашить всю семью и, очевидно, даже целое светское общество, когда известие о ночных похождениях Джеффри Уинтерса и старшей горничной дойдет до простых людей и знати. Джеффри в первую очередь избавится от Шестьдесят шестой, а для гибрида это означает только одно — смерть. Неугодные знати гибриды всегда пропадали бесследно и навсегда…
Четвертая напряженно ждала, но она не знала чего конкретно. Крика? Или того, что Шестьдесят шестая вернется целая и невредимая? А вдруг она даже не успеет заметить медведя и умрет от одного лишь удара? С такой разницой в размерах это было бы неудивительно. Но даже если Шестьдесят шестая заметит его, она же не настолько глупая, чтобы не убежать от медведя, правда?
Четвертой было достаточно того, что Шестьдесят шестая до смерти испугается и решит покинуть свою должность, не желая больше работать в доме, который находится вблизи опасного леса. Обычно подобные потрясения кардинально меняли жизнь жертвы, которые в конечном итоге посвящали себя другому делу. Еще лучше, если Шестьдесят шестую ранит медведь, и она долгое время пробудет в лечебнице. Да и после подобных травм вряд ли можно было бы справиться с работой горничной. Это сравнимо с работой в шахте, только без кирок, и в черных платьях с метлой в руках. По крайней мере, такие мысли были у Четвертой, когда она все это задумала. Она не стала перебирать все возможные варианты, надеясь на свою удачу и на волю случая.
Горничная ходила из стороны в сторону и постоянно проверяла время. Ей казалось, что каждая минута этой очень тихой ночи становилась все длиннее и длиннее, а стрелки часов будто совсем не двигались, застряв на месте.
Внезапно снаружи раздался пронзительный крик. Четвертая не сразу поняла, что произошло, или просто не хотела верить в то, что старшая горничная все-таки пришла в лес. Девушка выбежала из комнаты и увидела, как из соседней комнаты вышла удивленная Шестьдесят шестая. Веки Четвертой расширились до такой степени, что, казалось, ее глазные яблоки сейчас вывалятся наружу. Горничные посмотрели друг на друга. Четвертая хотела что-то сказать, но ее горло так сильно сжалось от шока, отчего она лишь тихо прохрипела:
— Не может быть…
Когда до нее все-таки дошло, что в лесу был совершенно другой человек, а не Шестьдесят шестая, как она изначально задумывала, девушка рванула на улицу и забежала в охотничий домик, где она нашла старое ружье. Четвертая давно знала о нем, так как Генри часто ходил с ним на охоту, но приберегла это знание на крайний случай. Вот он и наступил.
Горничная без колебаний бросилась к лесу. С каждым шагом она все сильнее ощущала разгорающийся страх и вину внутри себя за то, что навлекла беду на совершенно безобидного человека. Четвертая пыталась не думать о том, что может ждать впереди, но надеялась, что незнакомец не пострадал. Девушка знала, что ей предстоит встреча с медведем, но сможет ли она с ним справиться с помощью одного лишь ружья?
Любые сомнения и страх ушли на второй план, когда Четвертая выбежала на поляну и ее встретили огненные языки пламени, тянущиеся к ночному небу. Рядом со старой сосной, где ранее была назначена встреча, неподвижно лежала фигура в темном плаще. Около нее Четвертая разглядела осколки стекла от масляной лампы, из-за которой, видимо, и начался пожар.
Медведь, явно испуганный ярким пламенем, нервно метался по поляне. Его мощные лапы неуверенно ступали по земле, поднимая облака пыли. Хищник рычал и скулил, пытаясь сбежать от обжигающего жара, но вместо того, чтобы двигаться в безопасное место, медведь пятился в сторону старой сосны, где лежал незнакомец. Это представляло серьезную опасность для человека — медведь в стрессе мог его не заметить и с легкостью раздавить.
Четвертая понимала, что время работает против нее. Она попыталась привлечь внимание медведя и отогнать его от сосны, чтобы защитить человека от возможной опасности. Девушка начала кричать и махать руками, она кидалась камнями и ветками, но это было бесполезно и только сильнее пугало медведя.
Ситуация была критической. Четвертая сняла со спины ружье и прицелилась, но дым был слишком густой, чтобы четко разглядеть свою цель. Девушка обежала поляну и среди бушующего огня заметила маленький участок, где видимость была намного лучше. Прижав оружие к себе и накрыв голову, она прыгнула сквозь огонь и оказалась в более-менее безопасном месте. Горничная подпалила свою ночную сорочку и, кажется, получила несколько несильных ожогов, но она старалась игнорировать боль, сосредоточив все свое внимание на медведе.
Четвертая подняла ружье, пристроилась так, чтобы дым не загораживал ей медведя, и, задержав дыхание, прицелилась. Ее руки дрожали, когда она наводила мушку на хищника, но она понимала, что это единственный шанс спасти человека от смертельной опасности. Сердце замерло, и время остановилось. Четвертая наконец нажала на курок и выстрелила.
Медведь взревел от боли. Он вращался, топчась на месте, его огромная голова металась из стороны в сторону, пытаясь понять, откуда пришла угроза. Он хромал и отчаянно пытался сохранить равновесие, но из-за раны и страха перед огнем его движения становились все более неуклюжими и хаотичными.
Четвертая затаила дыхание, наблюдая за раненым животным. В этот момент сквозь дым и пламя она заметила белокурого юношу, который спешил к месту происшествия. Его шаги были неуверенными, он спотыкался о неровный лесной грунт, упрямо продвигаясь вперед. Когда юноша подбежал к фигуре в плаще и начал оглядываться по сторонам, горничная смогла разглядела черты его лица — это был Чарльз, лучший друг Эдварда. Он осторожно приподнял голову незнакомца, пытаясь привести его в сознание. Но, осознав, что это бесполезно, Чарльз воспользовался минутным замешательством медведя, взял на руки человека в плаще и побежал в сторону дома. Его действия были быстрыми и уверенными, несмотря на возможный страх, он явно понимал, что нужно делать в такой ситуации.
Где-то из глубины леса доносились резкие голоса и крики, постепенно становясь все громче и ближе к Четвертой. Она услышала, как кто-то прокричал:
— Горничная сбежала с ружьем! Поймайте и накажите ее!
Внутри у девушки все похолодело. Она всегда знала, постоянно напоминала себе о возможных последствиях, но все равно рискнула. Ведь наказанием для горничных всегда была смерть.
— Глупая. Глупая. Глупая, — билась головой об ружье Четвертая.
Осознание навалилось на нее словно тяжелый груз. В голове вихрем пронеслись мысли: «Если это кто-то из членов семьи, и он ранен — меня точно обвинят и даже разбираться в этом не будут».
Решение пришло внезапно и остро: у нее нет другого выбора, кроме как бежать. Времени на раздумья не оставалось. Четвертая огляделась вокруг, пытаясь понять, есть ли еще выход. Ружье казалось тяжелым и бесполезным, с ним далеко не уйдешь. Поэтому девушка бросила его на землю, подальше в огонь, и ринулась в лес, в противоположную сторону от криков ее преследователей.
Четвертую разрывало между страхом и отчаянием. Она совершила непоправимую ошибку. Девушка поняла, что нельзя было надеяться лишь на свои силы, надо было принять помощь Генри или Виктории, когда еще был шанс. Но теперь его не было. Четвертая бежала среди огромных теней деревьев, освещенных пламенем. Они казались грозными и зловещими, но лес был ее единственной надеждой.
Девушка вбежала в густые заросли, и ее ног коснулся мокрый снег. Четвертая не останавливалась и не оглядывалась, оставляя позади себя семью Уинтерс и все, что с ними связано. Перед ее глазами пролетела та короткая жизнь, которую она провела там. Время, проведенное в том доме, многому ее научило, но настал момент двигаться дальше. Горничная на секунду закрыла глаза, мысленно отпуская все произошедшее. И, открыв их снова, Четвертая уверенно продолжила бежать вперед с надеждой на то, что впереди ее ждет совершенно новое и светлое будущее.
Белый снег хрустел под ногами, обжигая их холодом сквозь тонкую ткань передника. Даже длинна платья не могла полностью спасти от мороза, но, к счастью для того, кто родился и вырос в таких условиях — это был сущий пустяк…
Конец эпизода
