Многие на курсе завидовали, что именно ей досталась практика в клинике самого Рубинштейна! И Анастасия тоже этим гордилась просто невероятно. Она собрала все свои регалии за время учебы, характеристики от преподавателей и вообще оформила огромное портфолио, лишь бы её взяли! О Вениамине Самуиловиче буквально ходят легенды. Он, кстати, иногда сидит в комиссии и принимает ГОСы и защиты дипломных. Ей самой это только предстояло, а пока лишь практика. Но уже не терпелось применить свои знания! А вдруг её возьмут помощницей самого Рубинштейна?
Смелым мечтам суждено было разбиться о суровую реальность, подобно волнам о стены каменного форта. Это, кстати, был ещё один минус: в любую погоду, даже промозглую, приходилось ждать небольшого парома для сотрудников, который ходил по строгому расписанию всего три раза в день. Не успеешь — плати и нанимай лодку или катер. Но это полбеды, самое обидное, что единственное, что ей доверили: ходить по палатам, да раздавать партии лекарств. К некоторым в палату можно было только с санитарами, потому что добровольно принимать таблетки они отказывались. В целом, публика в клинике была довольно опасной — преступники, признанные невменяемыми. Некоторые уже никогда отсюда не выйдут. Бывали исключения, производившие благостное впечатление, тихонько говорили, что упекли их сюда нарочно, чтобы убрать, как неугодных. Вот и попробуй разбери: правда сумасшедшие, или просто жертвы…
— Кемерова, ты чего застыла? — окликнула её старшая медсестра — дородная, ворчливая женщина с жидкими, желтыми волосами и черными, отросшими корнями. — Ворон не считаем! Иди-ка в двести четвёртую…
Тогда она впервые встретилась с Разумовским. Конечно она слышала, что он содержится в этой клинике, но никак не думала, что с ним встретится. Да и желанием не горела. Столько бед наворотил. Потом лишь узнала, что у него какая-то невероятно сложная форма диссоциативного расстройства личности. Настолько, что им занимался лично Вениамин Самуилович. Но идти впервые всё равно было страшно.
Меньше всего она ожидала увидеть там… другое. Это был не буйный, который с оскалом бы бросался на непрошенного гостя, и не тихий психопат с тяжелым взглядом и обманчивым спокойствием, и даже не остервенело бормочущий сам с собой невменяемый. Разумовский оказался зашуганным до крайности, болезненного вида, молодым человеком. Когда она впервые зашла в камеру (на палату это походило меньше всего), то он поднял на неё затравленный взгляд, весь как-то сжался, подтянул к себе грязные ступни, на которых даже пальцы поджались.
— З… здравствуйте, я… — несмело начала Настя, даже не зная, зачем вообще собралась ему представляться. — Я Анастасия…
Рыжий окинул её быстрым взглядом, потом тихим, хриплым голосом ответил: «С-сергей… Сергей Раз-зумовский». Прозвучало это настолько неуверенно, будто за именем могла последовать расправа. Понимая, что больше и сказать нечего, она вкатила за собой капельницу. Едва заметив стойку, он будто обмер весь. Она к руке тянется, а он дрожит так, что зуб на зуб не попадает. Побелевшие губы затряслись, из глаз скатились слёзы, а из груди вырвался усталый, полный страдания всхлип.
— Боишься уколов? — она попыталась изобразить добродушную улыбку. Отчего-то хотелось с ним проявить мягкость. Он выглядел не как великий, гениальный злодей, а как потерявшийся, сбитый с толку мальчишка, в которого прохожие почему-то кидают камни.
На её вопрос он осторожно, с опаской закивал.
— Я аккуратно ставлю, — Настя протерла место на сгибе локтя проспиртованной марлей. Пришлось найти участок, где ещё (или уже) не было синяков. А вот вены совсем скрылись. — Честно, бояться не нужно, это быстро.
— Ч… что это? — Разумовский спросил очень осторожно, как если за вопрос она могла ударить.
— Это? — зачем-то переспросила девушка, подняв взгляд на стеклянную бутылку. — Это глюкоза.
— Буд-дет… больно? — голос дрогнул, почти прозрачные, голубые глаза заблестели от влаги. Сердце у Кемеровой болезненно сжалось, ухнув в желудок.
— Нет конечно, это наоборот, — чтобы тебе лучше стало, просто безобидное питание для организма, — пободрее произнесла девушка. И, вроде бы, это немного подействовало. Самую малость.
Та короткая встреча оставила странный, незримый отпечаток на её душе. Удивительно, что ни один другой пациент не заставил душу так мучительно скрутиться и потянуться навстречу. Этому чувству было очень простое название — жалость. Сострадание. Очень плохое качество для будущего врача. Ну как плохое? Вредное. Нужно уметь сохранять холодную голову. Так рекомендовали практикующие специалисты. Но как тут останешься равнодушной?… Особенно когда местные порядки удалось застать во всей своей уродливой действительности. Однажды на ночном дежурстве она шла мимо душевых и услышала леденящие душу крики. Но на такое в психиатрической клинике мало обращаешь внимание. Здесь кричат даже без повода. Однако потом, чуть позже, увидела, как по коридору ведут, хотя скорее, тащат худого, рыжеволосого парня. Он оставлял мокрый след, с волос капало. Хотела сразу догнать, но потом метнулась за полотенцем. Пришла, когда уже он один в камере сидел. Трясся, как осиновый лист, весь ледяной, от скрипнувшей двери едва из кожи не выпрыгнул. Настя тогда подошла, обернула вокруг него кусачее, жесткое, застиранное полотенце, промокнула отросшие волосы, укрыла плечи. Он же, стуча зубами, с третьего раза выговорил «спасибо». После этого девушка пошла в сестринскую, налила горячего чаю, взяла печенье и снова вернулась в двести четвертую. Настя чего угодно ожидала, только не того, что он расплачется, когда она протянет ему кружку и самое простое «Юбилейное».
Иногда она заставала его после выходных совсем невменяемым. Он ни на что не реагировал, из уголка губ сочилась слюна, а глаза были будто мертвыми. Страшно…
Бывало пару раз, что проходила мимо лаборатории в цокольном, и оттуда раздавались крики и стоны. Может это фантазия у нее разыгралась, но будто голос знакомый… неужто его голос?
А потом и вовсе, однажды ночью тихонько шла к нему с привычной кружкой чая и печеньем, когда поняла, что дверь в палату и вовсе не закрыта. Но оттуда доносятся какие-то странные звуки: возня, заглушенные крики, больше похожие на рычание, глухой звук удара и тихое ругательство. Настя до сих пор помнит эту картину: как грузный, высокий санитар Коля заламывает руки Рыжику, но шприца в руках нет.
— Что здесь… — теряя голос произнесла Кемерова. Санитар резко выпрямился, отбросив парня к стене. — Ты что здесь… это что такое?! Ты чем тут занимаешься???
— Тихо ты, не бубни! — пробасил Коля. Он попытался незаметно привести себя в порядок. Бог знает, что бы произошло, не зайди она сегодня с чаем…
— Ты… т-ты! Пошёл вон!! — рявкнула она, не находя слов.
— Нашла кого защищать! — буркнул санитар и вышел, толкнув её плечом.
После этого она долго сидела в ту ночь с Разумовским. Гладила его по плечу, поила чаем и кутала в раздобытое одеяло. Утром она непременно пойдёт к Вениамину Самуиловичу и расскажет, что с Сергеем обращаются здесь хуже всего. Расскажет о произволе санитаров и неверных дозировках. Расскажет о странных криках. И о ночном происшествии. Но разве могла она знать, что именно после этого практика её будет досрочно окончена, а вход в клинику навсегда закрыт?…
Конец эпизода
