Сегодня у здания галереи стояло ещё больше машин, чем обычно. Довольно строгое и неприглядное с виду здание, чуть давящее своими острыми формами и бледным видом, впускало сквозь стеклянные двери десятки мужчин в деловых костюмах, и женщин, также одетых в нечто сдержанное, но кричаще дорогое.
Внутри здание хранило такое же напускное равнодушие, представляя из себя простой, но громадный зал, множество раз перечёркнутый простыми перегородками, на которых были развешаны внушительных размеров полотна. Паркетный пол был начищен до блеска, отражая яркий свет ламп и перевёрнутые очертания людей. Повсюду разносилась ненавязчивая джазовая музыка, вперемешку с мерным гудением голосов. Там и сям мелькали официанты, которые тоже отличались элегантностью. Сегодня здесь собрались, что называется, сливки искусства. Очень важные люди будут рассматривать очень важные картины.
Совершенно неуместно в это богемное и элитное общество затесался странного вида парень. Несмотря на невысокий рост, его почти сразу заметили все, кто был в галерее. А как его не заметить? На нём была футболка с какой-то безвкусной надписью, даже рукава у этой футболки были небрежно подвёрнуты, будто он на пробежке, а не на светском мероприятии. Более того, он носил простые чёрные джинсы, невероятно плотно облегающие ноги. Но самое ужасное, у него была копна длинных, пепельно-пшеничных волос, а самые внимательные отметили блеск серёжек в ушах. В общем какой-то бездельник-зевака случайно забрёл в галерею и теперь медленно шёл в глубь зала, с интересом оглядывая всё вокруг. Вот это наглость!
Ларс впервые оказался в таком месте. В смысле он и раньше бывал в музеях и галереях, но всё это было ещё в те времена, когда они туда ходили всей семьёй. Сейчас же всё как-то изменилось. Ларс не понимал, почему от взглядов в его сторону становилось так неуютно и хотелось поёжиться. Однако он не подал виду, продолжая медленно идти вдоль картин, отмечая всё, что происходило вокруг него, пытаясь понять и проникнуться атмосферой.
Кто-то то и дело встречал кого-то знакомого, приветливо улыбаясь, и произнося имя чуть громче и почти нараспев, типа: "Джоооони Кэмпбел! Какие люди!" или "Мелиииса Сильвер! Вот так сюрприз!". По сути лишь несколько человек действительно сосредоточили всё своё внимание на картинах, разглядывая их, однако, с совершенно беспристрастными лицами. Они будто исполняли какой-то долг, ведомый только им, или просчитывали что-то в своей голове. Ульриху подумалось, что с таким же видом люди обычно покупают материалы для ремонта, прикидывая сколько килограмм цемента понадобится, и хватит ли пятиметровых досок.
Тем не менее, по залу уже прошёлся шепоток. Краем глаза Ларс заметил, как женщина прикрыла рот ладонью и склонилась к уху своего спутника, после чего он хохотнул.
— Шампанского?
Ларс не заметил, когда официант успел подойти так близко. Теперь он стоял рядом, держа в руках поднос с искристым напитком в высоких бокалах.
— Нет, спасибо, — улыбнулся Ларс.
— Ну что ж вы так, молодой человек, — этот голос принадлежал пожилому мужчине с залысинами и усами "щеточкой". Его глаза с ехидством изучали парня. — Да вы не переживайте, бесплатно угощают! — доверительно сообщил он и похлопал его по плечу.
Ларс не сразу понял, к чему он это сказал.
— Эй, Эванс, с кем это ты беседуешь? Познакомь нас, — не менее ехидный тон от мужчины чуть моложе.
— С юным коллекционером, конечно же! — подмигнул Эванс.
— Вижу... Ну и как вам картины, мистер...?
— Ульрих, — прохладно отозвался драммер.
— Немец вы, что ли?
— Датчанин.
— Понятно. Ну так что привело вас сюда?
— Думаю то же, что привело сюда всех остальных, — колко улыбнулся парень.
— И какие же вам художники нравятся? — явно потешался мужик с щёточкой под носом.
— Мне нравится то, что делают КоБрА, — уверенно ответил он. — Люблю арт-брют и неоэкспрессионизм.
На несколько мгновений воцарилась пауза. Мужчины явно ожидали чего-то другого. Воспользовавшись этим моментом, Ларс пожелал им всего доброго и пошёл в другом направлении, разглядывая картину, которая сразу же привлекла его внимание. Размашистые линии, буйство красок, жестокий мотив... Однако долго наслаждаться созерцанием полотна ему не удалось.
— Ты здесь кого-то ищешь, парень? — осведомился высокий мужчина в чёрном, словно уголь, костюме и с накрахмаленным платочком, торчащем из петлицы пиджака.
— Я хочу купить картину, — прямо заявил Ларс, понимая, что стоило выбрать совсем другой день. Явно не когда здесь толпилось это сборище... ценителей искусства.
— О-хо-хо, понимаю... Эти картины очень дорогие, ты знаешь? — снисходительно просветил он его.
— Надо полагать.
— И какая же картина тебе так понравилась? Эта? — он указал на ту, рядом с которой они стояли.
— Я хочу картину Уорхола с тремя яблоками, — когда он это произнёс голос его на мгновение переменился, и во взгляде отразилось нечто потаённое и чуть грустное.
— Боюсь это невозможно, — с напускным сожалением ответил мужчина. — Сегодня за ней приедет какой-то богатей, отваливший за неё кругленькую сумму! Так что даже не мечтай.
— Вы — мистер Тайвуд?
— Эмм... да, а разве мы...? — недоумённо начал Тайвуд.
— Ларс Ульрих, — с довольной улыбкой представился парень, откинув волосы назад.
— Ларс Ульрих — это ты... в смысле вы?! — бледно-голубые глаза расширились в явном замешательстве.
— Похоже на то, — усмехнулся Ларс. — Сейчас я бы хотел на неё взглянуть, после чего прошу доставить её ко мне домой и проследить, чтобы она добралась в целости и сохранности.
— Конечно, идёмте. Прошу прощения, я не ду...
— Нам туда, верно? — перебил его Ульрих.
Ему не понравилось в галерее. Он мечтал, чтобы все люди исчезли, и остались только эти чудесные картины, которые говорили с ним на своём языке, которые готовы были показать ему свою душу, и заглянуть в его. Люди слишком застряли в своих костюмах, слишком уродливые маски нацепили, они все фальшивые, ненастоящие... Странно, что такие экземпляры имеют отношения к чему-то столь прекрасному. Что ж, главное он наконец-то раздобыл ту самую картину... после стольких лет! Как же он злился на родителей, что они продали символ их семьи! Сделали то, что разрушилось, ещё более очевидным и болезненным. Он вернул. Теперь эта картина с ним. Она будет висеть на том же месте в столовой, только теперь уже в его доме. Она принадлежит только ему и его семье. Ничто не забыто, ничто не утрачено... В это хотелось верить...
Конец эпизода
