Долийка не любила, когда ее называли магом. Врожденный дар стал проклятием, изгнавшим из родного клана. Из-за магии она металась от одного шемленского поселения к другому, перебивалась охотой и воровством, убивала: например, шемленского мальчишку, увидевшего, как остроухая прибегает к магии.
Дар заставлял ее срываться с места и бежать, как перепуганную галлу: дальше от родных лесов и холмов, от знакомых деревень и городов. Дальше, дальше, дальше! В чужие миры, чужедальние страны. Магия научила притворяться городской эльфийкой, освобожденной рабыней, долийской охотницей, шестеркой-лучницей в отряде людских наемников… Подарила ей тысячу лиц и, к несчастью, всего одно сердце.
Впрочем, о нем эльфийка не задумывалась – сердце, душа и нежность остались в далеких зелёных холмах, где простилась с кланом. На смену душистому травостою и ржанию галл в пронзительно-тихой ночи пришли пыль разбитых полками трактов, опаленная зноем земля и приторно-душный смрад Священной равнины, где их отряд попал в разбойничью засаду.
Кавалерист, придавленный мертвой лошадью, оказался тяжелым, как сто кунари. Волочь его приходилось ползком по заморенным травам и засохшей грязи: ещё шли бои, и в камнях по ту сторону дороги засели лучники. Шевалье стонал, когда она тащила по камням; дважды над ними свистели стрелы, но за час обоих чудом не пришибли. Целый час притворной смерти под разъярённым солнцем казался настоящей смертью.
Досчитав до ста, долийка сдвинулась и, помешкав, подтащила к себе шевалье за портупею. Канава, где можно укрыться и пойти быстрее, совсем близко, а шемленских трупов вокруг нее – не счесть. Глядишь, затеряются.
С той стороны давно не стреляли, но эльфийка чувствовала, что лучники за камнями часто бросают на раненных и убитых цепкие волчьи взгляды. До этого ей везло неимоверно, а после траншеи начнется Тень наяву. Ещё осторожный рывок, и землю расчертили тени срубленных стволов. Перед канавой штормовым валом вздымались наполовину врытые в землю отточенные стволы подлеска. Протащить между ними шевалье в доспехах казалось невозможно, но там, куда она ползла, колья повалили. Нужно немного времени, сил и хренова прорва удачи.
Она лежала, уткнувшись лицом в землю и боясь слишком громко дышать. Затем приподняла голову, сморгнула застилавший глаза пот, стряхнула влажные волосы с лица и чуть не раскашлялась от пыли; подтянулась на руке – не заметили; пальцы сжали край доски – дощатую обшивку траншеи; крепче стиснула портупею и замерла, отчаянно ища силы для последнего рывка.
Когда сильная, горячая рука сжала локоть, долийка вздрогнула и едва не завизжала. Глаза – лихорадочно блестящие, застланные болью глаза в кровавом месиве лица, – смотрели на неё, не моргая. Шемлен лежал совсем рядом, под содранными ногтями были земля и кровь. Неясно, куда именно пришелся удар неизвестного мага, однако нечеловеческая сила пехотинца была первым вестником агонии.
– П-п...
Губ не было – оскаленный, беззубый провал рта и судорожный, булькающий звук, вырывавшийся из гортани. Но глаза просили: «Помоги!». Она попыталась сбросить руку, однако умирающий с неожиданной прытью вцепился в плечо и навалился сверху, едва не достав до горла… или острых ушей?
Эльфийка засадила ногой ему в живот, дернулась и ещё раньше, чем успела свалиться в ров, лучники дали залп. Они покрыли дорогу беспорядочным огнем, а иначе бы превратили их в подушечки для иголок. Удар догнал ее за секунду до падения, боль застлала взгляд, и долийка свалилась в траншею головой вниз, но успела хоть как-то собраться при падении. Шевалье грохнулся сверху неподъёмной грудой.
От его крови, залившей глаза и лицо, долийка пришла в себя и оттолкнула его, отползла от трупа. Потерла пыльной ладонью глаза и почти ослепла от мелкой пыли. Несколько минут, казавшихся часами, пришлось лежать, быстро моргая, и темный морок наконец спал.
Стрела в прорези шлема, повернутого к ней, стала первым, что увидела. Тоненькая, но крепкая, идеально сбалансированная и явно эльфийская – шемлен бы не успел подстрелить латника за сущие мгновения. А в неё прицеливались люди, и наконечник попал в бедро, не задев кости. Долийка стиснула зубы и сжала древко, выплевывая слова заклинания. Здесь, среди трупов, ей нечего бояться магии, и боль отпустила, наконечник легко вышел из плоти. Залечить рану полностью уже не хватало сил, и непослушными, дрожащими руками она наложила повязку, подползла к шевалье. Он вёз письмо, которое нельзя отдавать засевшим по ту сторону. Сейчас дорога хорошо простреливалась, и вряд ли они высунутся раньше, чем стихнет бой.
Значит, время есть.
Долийка осторожно поднялась, согнувшись, и пошла, опираясь на посох. Руки и лицо были так перемазаны в крови, что увидели ее сейчас «свои» шемы – даже валласлин не разглядели бы.
***
Старому лекарю, когда они попали в засаду, снесло голову цепной молнией. Но в лагере оказался второй – Стёжка. Он прибыл с отрядом, вёдшим бой восточнее той дороги. Этих наемников кинули на подмогу, когда всколыхнулась схватка, но опоздали. Ни её, ни шевалье, ни кого другого с проклятым письмом уже не ждали.
Лекарь заставил остроухую снять штаны и сноровисто обработал рану. Затем приказал без возражений лечь на брошенное наземь одеяло и дал охапку эльфийского корня – ощипывать плохие листья.
«Не можешь? Да нахрена ты нужна, если не можешь? Тебе не руки отрезали, а под зад стрелой дали!» Долийка скрипнула зубами и молча взялась за работу. И не зря: первую кружку отвара получила и сейчас почти не чувствовала боли. Правда и сидеть не могла. Зелёные стебли и горки листьев казались бесконечными, лекарь подкидывал ещё, едва ей грезился конец работы, и в конце концов долийка так и заснула, уткнувшись лбом в поникшие листья, вдыхая поблёкший, как старый гобелен, запах лугов и солнца.
Ей снились клан и прощание с прошлым, застывший взгляд мёртвого мальчишки-шемлена; были в Тени десятки ночлежек у чадящего костерка, холод и одиночество пустых дорог. И всегда один и тот же голос преследовал, задавал неизменный вопрос, а говоривший оставался в тени, словно над ней вздумал шутить Фен’Харел: «Ты маг?»
Мальчишка сипел, от страха едва не разучившись говорить: «Ты маг?» Храмовники, рыскавшие по деревням, останавливали подозрительных чужестранцев: «Ты маг?» Хранитель качал головой и сокрушенно вздыхал, отвернувшись…
– Ты…
Стёжка действительно стоял в тени, и только самокрутка в уголке рта подмигивала янтарным цветом чадящих трав. Шемлен рассматривал кривой посох, который она небезуспешно выдавала за лук на протяжении многих месяцев, а в голосе было больше уверенности, чем вопроса. Дрожь прошла по телу, и долийка осторожно села, щадя раненное бедро. От эльфийского корня голова шла кругом, туманилась перед глазами дымно-душная земля. Но страх уже подгонял, был знаком ей и снова крался на мягких лапах. Она бросила взгляд в сторону: раненные шемлены так глубоко увязли в своей собственной боли, что вряд ли слышали разговор. А если она убьет лекаря, то, наверное, кто-то сообразит слишком быстро и успеет поднять весь лагерь.
Недавно она видела, как волки гнались за галлой, и подстрелила одного из «лука». Тушу серого зверя продала за пару монет, но теперь волк смотрел на неё из тени – так же, верно, глядели твари на затравленное животное, пока не свистнула стрела. У Стёжки глаза не волчьи, но взгляд приковывает к месту, и трудно от него не дрожать. Или от раны.
Стёжка отошел от посоха и вернулся к столу, где лежали травы.
– Спи, – сказал, – лучница.
От его голоса впервые за день повеело странным теплом, как от костра студёной полночью. Долийка умела читать по губам, по глазам и совсем немного – по запертым на ржавый ключ сердцам. Смешное и странное дело творится здесь, если верить поблекшим строчкам: лекарь и не думал ее выдавать.
***
Долийка умела читать по сердцам, вот только в этих ей уже несколько лет разобраться не дано: столько всего понаписано, одно поверх другого! И перечеркнуто, затёрто, содрано, вырвано с кровью из памяти и души.
Железный Бык молчание и зоркие глаза сделал работой. Это его оружие, отточенное не хуже лезвия секиры. Кунари – огромный, сильный, в шрамах с ног до головы и с рогами шире, чем у взрослого оленя. Когда Стёжка говорит с ним, то кажется мальчишкой рядом с великаном из сказок. Сначала Долийка боится «шефа»: кажется, кунари может прибить одним прикосновением огромных рук. Но самообман развеялся как мираж пустыни, и лучшего «шефа» желать нельзя. Знать бы только, из какого языка выбралось это слово. Но спрашивать она не хочет – засмеют!
Скорнячка не из долийцев и держится в стороне. В её глазах – притупившаяся боль, оскал Фен’Харела, предательство и тени мёртвых. Нож – продолжение руки, кровь – завершение мысли, и никто на памяти Долийки не убивал шемленов так точно, жёстко. Тёмная душа, страшная, и поначалу им не о чем говорить между собой. Точно так же и с Хмуриком: новенькая бы не поверила, что он умеет говорить, если бы однажды Глыба не просыпал взрывчатый порошок ему на штаны.
Стёжка – это Стёжка, сказать о нем почти нечего. Весёлый, хоть и не болтун, с вонючей самокруткой и ста сотнями рецептов в голове. Он насквозь пропах эльфийским корнем, и если примоститься рядышком да задремать, то непременно приснится лес. А если заснёшь рядом с гномом – проснешься средь ночи от того, что где-то рядом подгорело, взорвалось или «Хмурик сейчас убьет!».
Самый странный, пожалуй, Крем, потому что принимает их всех, какие есть, наводит порядок и ничему не удивляется. Он похож на верного пса-мабари подле любимого хозяина: не скалится, не ворчит, но если потянешься к ножу – оторвёт руку.
Впрочем, смешно и наивно ей думать, что можно читать сокровенное да чужое. Нихрена она не умела, как говорил Железный Бык, но «шефу» Долийка не верила. Это доказал не кунари, а брат-эльф. И даже не «бык», а просто Вестник.
Конец эпизода
