— Ты не сердись на нас, жрец! Нам сказано — мы выполняем.
— Я не сержусь.
— Ты ж пойми, — не унимался старый стражник, не отрывая взгляда от грязи под ногами, — боятся они вас теперь. На севере вон что творится. Мы бы и рады не трогать, раньше же сами все перед каждым маломальским решением шли, несли дары мудрому богу. Но теперича вот как обернулось.
— Я все понимаю, — отозвался жрец, подобным же образом не смея поднять головы из-за отчаянного нежелания прощаться со здешними местами вот так, с кандалами на руках, словно последний беззаконник, да под недобрые взгляды односельчан в спину. Пускай уж и родное село, и соседи запомнятся другими, такими, какими были до бед на севере.
— Ты бы отрекся, а. Я же тебя знаю, мужик-то ты хороший, зачем тебе гнить в окаянной.
— Не могу.
— Не можешь, да, понимаю. Ну ничего, темница в Котлах зато хоть не сырая. Всяко лучше виселицы.
С этим трудно было не согласиться.
— Можно мне оставить маску? — тихо спросил жрец, искренне надеясь на сердобольность стражника.
— Не положено. Ты уж извини, жрец.
— Да ничего, — постарался спокойно ответить тот, тогда как в сердце нестерпимо заныло: «Сожгут, непременно сожгут!»
Так и дошли они до окраины села, где их ждал открытый фургон. По-прежнему не решаясь оборачиваться, звякнув цепью, жрец забрался в него и уселся на скамью.
— Ты уж не серчай, — буркнул стражник, закрывая дощатую дверцу.
Тут же послышались оклик погонщика и щелчок кнута, после чего с недовольным фырканьем кони тронули скрипучий фургон.
— Стало быть, жрец, — раздалось со скамьи напротив. — Из принципиальных?
— Стало быть, из принципиальных.
Заключенный, которого жрец едва различал в полумраке повозки, хрипло засмеялся, затем наклонился поближе, так, что оказалось видно опухшее от побоев лицо и зияющий провалами оскал.
— Не того бога выбрал, жрец? Иль не ту профессию? Молодой же еще, нет бы девок тискать.
— Мой бог не запрещал мне тискать девок.
— Хороший бог.
— Хороший, — согласился жрец.
— Только в Котлах девок не будет.
— Переживу.
— А я нет, — вновь залился сиплым хохотом заключенный. — Меня на рассвете повесят!
— За дело?
— За дело, — успокоившись, ответил тот. — Я, кстати, Рыч.
— Риван.
— Расскажи-ка мне, Риван, что меня ждет на «той стороне»?
— Смотря как прожил жизнь, — ответил жрец, разглядывая тяжелые кандалы на своих руках. — И какому богу молился.
— Да никому я не молился. А теперь уже и поздно начинать. Я бы тебя попросил помолиться за меня Богу-Ворону, — оскалился очередной своей шутке Рыч, — да смотрю, у тебя самого дела не очень.
Риван лишь невесело улыбнулся в ответ.
Больше Рыч ничего спрашивать не стал, позволив жрецу погрузиться в собственные безрадостные мысли, откуда его довольно скоро вырвала резкая остановка фургона.
Снаружи раздался оживленный разговор, близкий к спору, в результате которого дверца открылась, и в проеме света показался один из стражников.
— Жрец, выходи.
— Для Котлов рановато, — хмыкнул Риван.
— Выходи, говорю.
С разрастающимся в душе беспокойством, опасаясь самосуда, жрец поднялся со скамьи и с неохотой спрыгнул на дорогу.
— Удачи, Риван! — крикнул вдогонку заключенный.
— Легкой смерти, Рыч, — ответил жрец.
Подле фургона расположились всадники. И не простые сельские стражники, что его повязали, а солдаты, закованные в украшенные чеканными львами латы, из регулярного войска царицы.
— Поедешь с нами, — обратился к жрецу самый рослый из них.
— Куда?
— Приносить пользу родине, — фыркнул другой вояка.
— Цыц! Были с собой какие ритуальные вещи?
Риван настороженно кивнул.
— Да-да, — закопошился старый стражник, достав из-под скамьи возницы черный заплечный мешок.
Солдат жестом велел отдать его жрецу. Риван прижал вещи к груди и не смог удержаться от того, чтобы не нащупать внутри маску. Только за одно это он готов был ехать с солдатами хоть на край света, чтобы его там ни ждало. Впрочем, судя по всему, выбора ему все равно никто не предоставлял. С рук молча сняли кандалы и вручили поводья вороной кобылы.
— Что делается, — расслышал жрец причитания стражника, прежде чем под конвоем из полдюжины солдат царицы Зарины поскакать вперед по дороге. — Ох, не к добру…
Конец эпизода
